Двадцатые годы
Шрифт:
Показался щуплый и жалкий Кудашкин в сопровождении четырех конвоиров.
— Куда его? — удивился Славушка. — Вешать?
— Пороть, — объяснил Ряжский. — Ротмистр хотел повесить, а подполковник не разрешил.
Кияшко что-то крикнул, Кудашкин повалился ему в ноги, Кияшко взмахнул стеком, и Кудашкин принялся торопливо спускать штаны…
К скамейке подошел солдат, взмахнул кавалерийской плеткой, Кудашкин завизжал…
— Интересно? — спросил Ряжский.
— Противно… — Славушка передернул плечами и вернулся в дом.
Со сборами проканителились до ночи. В штаб то
Славушка никуда не отлучался, но что еще мог он узнать?
Все уложено, даже «ремингтон» упакован и перевязан веревками.
Шишмарев устало опустился на стул.
— Все. — С грустью взглянул на Славушку. — Последняя ночь здесь. Расстаемся…
Снимает планшет, достает и разворачивает карту. Вся она исчерчена — и синим карандашом и красным.
— Вот оно… Успенское! Придется ли еще сюда попасть? А мои далеко, во Владимире. Второй год не видел сына. Тоже хороший мальчик.
Опять жужжит зуммер.
— По направлению к Новосилю! — кричит Шишмарев. — По направлению к Новосилю. Ваш батальон выступает к Скворчему и сворачивает на Залегощь. Рота охраны позже…
Славушка прислонился к распахнутой раме…
То, что происходит дальше, необъяснимо. Славушка отворачивается от окна, и глаза его замирают на планшете. Лежит на краю стола. Достаточно протянуть руку… Срабатывает какой-то импульс, который сильнее его сознания, сильнее его самого. Это все, что он еще может принести Быстрову. Славушка рывком хватает планшет и стремглав прыгает в окно…
Позже, вспоминая о происшедшем, он сам не понимал, что тогда на него накатило. Сперва делают, а думают потом. Так бросаются наперерез идущему поезду, спасая играющего на рельсах ребенка… Это было сильнее его!
Он падает на землю и прижимается к стене.
На мгновение все в комнате замирают в оцепенении.
Но уже в следующее мгновение щелкает выстрел.
— Стреляйте же! — слышит Славушка…
Ряжский выпрыгивает в сад.
Славушка ползет вдоль фундамента и через щель в заборе выбирается на огород Волковых.
По канавке, мимо Тарховых, к церкви…
Но не успевает подняться из канавки, как его принимают чьи-то руки…
Быстров!
— Что там случилось?
Рассказ Славушки бессвязен, однако Быстров быстро уясняет себе, что произошло.
— Ну, ты отчаянный, — не то осуждая, не то одобряя его, произносит Быстров. — Стоило рисковать…
Забирает планшет и толкает мальчика в темноту.
— Быстро. К Введенскому. Стукнешь в крайнее окно. Три раза.
Вот уж чему Славушка никогда не поверил бы: Андрей Модестович сочувствует коммунистам! Хоть бы сказал когда слово в пользу Советской власти. А Быстров, выходит, ему доверяет!
Темно, но на всякий случай дорогу Славушка перебежал. Одиноко белеет церковь.
В парке хоть глаз выколи. В доме Введенского ни огонька. Да и какое окно крайнее?
Тук. Тук. Тук.
Голос с крыльца:
— Степан Кузьмич?
— Это я, — отзывается Славушка.
Введенский сошел с крыльца. Чиркнул спичкой, осветил на секунду мальчика.
— Очень приятно… Идемте.
— Куда?
— В
Ведет мальчика к небольшой баньке на отлете от дома.
Но Славушка здесь не один…
Какой же тут поднялся радостный визг! Возле бани, оказывается, привязан Бобка.
— Заходите, заходите, — строго командует Введенский. — А то собака поднимет шум…
Мальчик на ходу здоровается с Бобкой.
— Темно, но не беспокойтесь, чисто. Здесь вы будете жить. Вы курите?
— Нет.
— Очень хорошо. Огонь зажигать нельзя. Дверь не заперта, сюда никто не зайдет. Утром навещу.
Славушка переступил порог, и дверь тотчас закрылась. Пахнет сырым деревом. Вытянул руку, нащупал скамейку. Шагнул. Еще скамейка, застелена не то половиком, не то какой-то попоной. В темноте отыскал дверь в баню. Принес из предбанника попону, ощупью нашел полоз, залез по ступенькам на верхнюю полку. Постелил, лег. Не страшно, а одиноко. Думалось почему-то не о Быстрове, а о маме. Ничего, завтра он как-нибудь даст о себе знать. Захотелось заплакать, до того одиноко. Нечаянно всхлипнул, сказалось нервное напряжение. Припомнились события минувшего дня, полезли в голову посторонние мысли. Мальчик подогнул ноги, шмыгнул носом и заснул.
26
Когда Славушка выпрыгнул из окна, всех, кто находился в штабе, на мгновение охватило оцепенение. Раньше других пришел в себя Шишмарев, он привык к треволнениям войны и почти без промедления сообразил, что произошло. Встретил милого культурного мальчика, да еще чем-то похожего на собственного сына, потянуло к семье, вообразил, что мальчик испытывает такие же чувства!
Свалилась, как снег на голову мирным жителям, толпа утомленных и обозленных солдат, нарушила мирное течение жизни, все перебаламутила, а подполковник Шишмарев, командующий этой толпой, почему-то должен возбуждать у кого-то симпатии… Затмение усталого ума! Нисколько не нужен мальчику какой-то там Евгений Антонович Шишмарев. Мальчик подослан. Большевики привлекают на свою сторону зеленую молодежь…
Шишмарев тут же подскочил к окну, выхватил револьвер и крикнул:
— Стреляйте же, стреляйте!
И прапорщик Численко, и Ряжский без промедления кинулись вдогонку.
Но мальчишка растворился во тьме и был таков!
Шишмарев озверел: попадись ему сейчас под руку этот милый мальчик, он бы его пристрелил.
На выстрелы прибежал вездесущий Кияшко. В расстегнутом кителе, без фуражки.
— Я вас предупреждал…
На поиски не оставалось времени, на рассвете полк выступает. Речь могла идти только о возмездии.
Кияшко предложил сжечь Астаховых: дом, амбары, сараи — словом, все.
В пылу гнева Шишмарев готов был согласиться, но тут в комнату ворвался Павел Федорович.
— Да вы что, в уме? — возопил он. — Жечь своих?!
Шишмарев сразу взял себя в руки.
— Вы откуда взялись?
— Из соседней комнаты! — взвизгнул Павел Федорович. — Очумели вы, что ли? Или этот паршивец помутил вам рассудок?!
— Вы о чем?
— О том, что жечь хотите!
— Подслушивали?
— Да как же не подслушивать?! Я в своем дому, и меня жечь…