Двадцатые годы
Шрифт:
Дмитрий Фомич отложил ручку.
— Как съездили, молодой человек?
— Привез? — спросил Данилочкин.
— Привез.
— Сколько?
— Два с половиной.
— Разбазарили чего-нибудь по дороге?
— Нет.
— Не поддался Чижову?
— Не поддался.
— А себе сколько отлил?
— Нисколько.
— Что ж так, себя забывать не следует…
Слава промолчал. Как может Василий Семенович так о нем думать?
— В таком случае садись, — сказал Данилочкин, — составляй разнарядку, ты доставал, ты и распределяй.
И
7
— Слава, ты где встречаешь Новый год?
Вера Васильевна привыкла встречать Новый год своей семьей. Слава помнил, как горько ей было, когда год назад он предпочел провести новогоднюю ночь у Быстрова.
Он замялся.
— Придется устроить вечер для молодежи.
— А перенести этот вечер на следующий день нельзя?
— Тогда это будет не вечер, а следующий день…
О новогоднем вечере возникали разговоры и среди комсомольцев, однако решающее слово оставалось за Быстровым.
Слава пошел в исполком. Степан Кузьмич изучал какие-то списки. Он сильно изменился после убийства Александры Семеновны, помрачнел, его отчаянность и горячность сменились придирчивостью и раздражительностью, чем-то стал он походить на всех прочих людей, помирился с первой женой и каждый вечер ездил ночевать в Рагозино, в старую свою избу, теперь с ним можно было и поспорить, и не согласиться, махнет рукой и скажет: «Ну ладно, делайте, как знаете» — и замолчит.
— Степан Кузьмич, хотим устроить встречу Нового года в Народном доме, — сказал Слава. — Чтобы все не сами по себе, а вместе.
Быстров посмотрел куда-то поверх головы Ознобишина и безразлично согласился:
— Валяйте.
— А кого звать? — спросил Слава. — Вы будете?
— Нет уж, уволь. Новый год я встречу с бутылкой самогона.
— Так как же? Устраивать встречу?
Быстров пожал плечами…
Слава отправился в Народный дом — Андриевский торчал там с утра до вечера, не так уж много у него дел, но оставаться на хуторе не хочет, шурья обязательно заставят делать что-нибудь по хозяйству.
Слава застал Андриевского лежащим на диване. Лежит и улыбается, как кот на солнышке.
— Я к вам…
— Вот лежу и раздумываю, как бы получше устроить встречу Нового года, — предугадал Андриевский просьбу Ознобишина. — Нечего людям сидеть по своим углам.
Они стали намечать программу вечера.
— Начнем с доклада.
— Какой еще доклад? Дайте людям просто повеселиться!
— Надо идейно их зарядить…
Но Андриевский теперь не так сговорчив, как год назад.
— Хватит с нас идеологии.
— Степан Кузьмич сказал…
— Если Степан Кузьмич
Он возражал против каких бы то ни было речей: спектакль и танцы…
А какой спектакль?
Виктор Владимирович предлагал поставить какой-то нелепый фарс, в котором женщины переодевались мужчинами, а мужчины женщинами.
Слава готов был прийти в отчаяние.
Выход подсказал Иван Фомич, он заходил изредка в библиотеку и, застав как-то Андриевского и Ознобишина в сильном возбуждении, вмешался в их спор.
— Бой идет, а мертвых нету?…
Сперва он поддержал Андриевского:
— Лекции и доклады в новогоднюю ночь, право, ни к чему.
Андриевский заулыбался.
Но и с Андриевским не согласился:
— Однако пошлостью тоже не стоит засорять мозги.
— Что же вы предлагаете?
— А почему бы вам не поставить настоящий спектакль?
— Что вы называете настоящим спектаклем?
— Ну, поставьте какую-либо хорошую пьесу… — И вдруг предложил: — А почему бы вам не поставить, скажем, «Ревизора»?
— "Ревизора" нам не осилить, — сказал Андриевский.
А Слава подумал: «Революция. Советская власть, и — „Ревизор“?»
Никитин настаивал:
— Интересно и поучительно, вроде даже подарок для зрителей.
— А кто сыграет Хлестакова? — поинтересовался Андриевский.
— Вы, — сказал Иван Фомич. — Лучшего Хлестакова у нас не найти.
— А городничего?
— Я, — сказал Иван Фомич. — В таком деле и я соглашусь потрудиться.
В конце концов он убедил спорщиков. Славу подкупало уже одно то, что Иван Фомич нашел подходящую роль для Андриевского!
Доморощенная труппа загорелась предстоящим спектаклем. Ниночка Тархова играла Марью Андреевну, а Симочка Тархова — Марью Антоновну, братьям Терешкиным достались Бобчинский и Добчинский, а Евгения Денисовича Зернова уговорили сыграть почтмейстера, заведующий волнаробразом не мог отказаться играть в постановке «Ревизора», к тому же он еще недавно вступил в партию, и в случае чего Ознобишин мог при поддержке волкома принудить его к участию в порядке партийной дисциплины.
Пьеса была разучена, и спектакль удался на славу. Народу пришло на новогодний вечер порядочно, и «Ревизор» не заставил скучать публику.
Слава только не понимал, почему Хлестаков так ему неприятен, а грубый Сквозник-Дмухановский вызывает в нем самую искреннюю симпатию…
Он с нетерпением ждал окончания спектакля, чтобы произнести праздничный тост.
Но едва в последний раз задернули занавес, как Андриевский, не разгримировавшись, не сняв костюма, в парике с завитым коком, выскочил на сцену и громогласно объявил:
— Танцы!
За фисгармонией сидела Кира Филипповна, должно быть, давно ждала своей очереди, сидела и раздувала мехи, не успел ее муж объявить танцы, как тут же ударила по клавишам.