Двадцатые годы
Шрифт:
Слава миновал крыльцо, ступил на мягкие доски галереи, и — надо ж так! — первым встретился тот, кого он меньше всего хотел встретить.
— С прибытием, Вячеслав Николаевич! — язвительно приветствовал его Павел Федорович. — Из каких это вы палестин?
— Из Москвы, прямо со станция.
— От самого, значит, товарища Ленина? — не без иронии продолжал Павел Федорович. — Напросвещались сами и теперича прибыли просвещать нас, дураков?
— Да бросьте вы! — с досадой отозвался Слава. — Я на самом деле видел Ленина
Он не стал задерживаться возле того, с кем ему предстояло бороться, — не день, не два, а долго, и с переменным успехом, хотя в конечном исходе сомнений у Славы не было.
— Позвольте…
Он не стал обходить Павла Федоровича, тот сам отступил в сторону.
— Ну иди, иди к матери, выкладай ей про Ленина, — хохотнул он вслед Славе. — Может, вам и посытей будет с им, хотя, говорят, сам-от тоже брючки подтягивает…
Как Слава и предположил, Вера Васильевна сидела за столом, перед ней теплилась коптилка, в блюдце с конопляным маслом горел, потрескивая и чадя, скрученный из ваты фитилек.
— Мамочка!
— Наконец-то…
Как мог он так долго быть без нее!
— А где Петя?
Петя тут же лежит, прикорнув на лежанке, спит, чуть посапывая, чуть улыбаясь, снится ему что-то хорошее, доброе, простое, такое, каков он сам.
Слава не удержался, позвал:
— Петя…
Тихо позвал.
— Ох, нет, нет, не буди. Намаялся он за день, теперь, когда Федора Федоровича нет в живых, ему приходится отрабатывать свой хлеб…
Вера Васильевна провела руками по плечам сына.
— Заходил к деду?
Ее мало интересовала общественная деятельность сына.
— Дед читает Библию, перебирает старые письма, в общем, не унывает.
— Голодает?
— Как все.
— Он мне что-нибудь передавал?
Славу вдруг поразило, что дед так ничего и не передал Вере Васильевне, ни слова привета, точно ее не существовало.
Слава уклонился от ответа.
— Он подарил мне Евангелие.
— Евангелие?
— Сказал, богу в течение веков приписывались самые умные изречения.
— И ты взял?
— Что ты, мама!
— Напрасно, там много мудрых мыслей, и, главное, это очень утешает человека.
— Я не нуждаюсь в утешении.
Гордости Славе не занимать стать. Неожиданно к гордости примешалась жалость. Он не нуждается. Ну а мама… Нуждается в утешении? Очень даже нуждается! И он почувствовал себя виноватым перед мамой. Сам-то он привез ей хоть что-нибудь? Хоть пустяк какой-нибудь?… Как же это он так оплошал?… И вспомнил: кто-то в общежитии поделился с ним, подарил пачечку сахарина. Он порылся в кармане, протянул матери.
— Это тебе. Больше я ничего не смог достать.
— Спасибо, мне больше ничего и не надо.
Он видит, маме приятно, что он о ней не забыл.
— Ты хочешь есть?
Вера Васильевна принесла хлеб и молоко.
Только
— Что это за хлеб?
— С лебедой, — объяснила Вера Васильевна. — С хлебом плохо. Как-то сразу стало не хватать. Собрали мало, недород, а следующий год, говорят, будет еще хуже…
— Каким будет следующий год — никто не может сказать, — рассудительно произнес Слава, давясь хлебом. — Не будь пессимисткой.
Вера Васильевна постелила Славе на диване, с едва он коснулся простыни, как стал стремительно засыпать.
Но тут до него донесся вопрос:
— А Лиду? Тетю Лиду ты видел?
Маму, разумеется, интересовало, заходил ли Слава к Арсеньевны, спрашивать не хотелось, однако Слава молчал, и ей пришлось спросить:
Мамин вопрос отогнал сон.
— Видел.
С первого же слова Вера Васильевна поняла, что рассказ об Арсеньевых придется вытягивать из сына клещами.
— Как они?
— Едят чечевицу.
— Какую чечевицу? — Вера Васильевна растерялась. — Что еще за чечевица?
— Обыкновенная. Пришел в гости, угостили меня чечевицей.
— Ну а сами-то они, сами?
— Сами тоже едят чечевицу. Впрочем, угощали еще вареньем.
— Слава, я ведь спрашиваю тебя не о том, чем тебя угощали. Иван Михайлович — министр! Это ведь все-таки что-то значит. Или он уже не министр?
— Он не министр, а нарком.
— Ну, это одно и то же. Он не предложил тебе остаться в Москве?
— Нет.
— Слушай, Слава, это невозможно. Ты можешь толком рассказать? Как они живут? О чем с тобой разговаривали, что спрашивали обо мне?…
И вдруг Слава понял, что он не то что не хочет рассказывать об Арсеньевых, а ему нечего о них рассказать, что в этой кремлевской квартире идет та же скучная обывательская жизнь, какой жили до революции их многие родственники.
— Живут, как и все… — Слава заметил, что говорит о них так же, как и о деде, неохотно. — Получают паек. Вареньем, впрочем, снабжает их тетя Зина. Очень заняты. Иван Михайлович спешил на заседание Совнаркома. Тетя Лида работает в профсоюзе текстильщиков…
— Иван Михайлович рад, что ты вступил в партию?
— Рад.
— Дал тебе какие-нибудь советы?
— Дал.
— А обо мне что-нибудь спрашивали?
— Тетя Лида интересовалась, как у тебя с обувью.
— Обувью?
— Да…
Нет, ему решительно нечего рассказать об Арсеньевых: каша, вечное древо жизни, коленкоровая папка, и… пожалуй, и все.
— Передавали тебе привет…
Вера Васильевна разочарована. Слава почему-то остался недоволен своими родственниками. Впрочем, Иван Михайлович всегда был сух, а Лида на все смотрит глазами мужа, Слава не сумел поговорить с Иваном Михайловичем…