Два талисмана
Шрифт:
Разве можно пропустить такое веселье? Разве можно в такую ночь лежать без сна на лавке и слушать храп старухи-хозяйки за тонкой стенкой? В конце концов, она не рабыня! Захотела повеселиться — пошла и повеселилась, да еще как!
Девушка хихикнула, вспомнив, что из дому она вышла с одним кавалером, а на танцы пришла — с другим!
Вот и славно. И не жалко этого труса! Как он плел о своей любви, о радости танцевать с нею под луной! Суетился, торопил ее, почти тащил прочь от дома. Нашептывал на ушко такие вещи, что
Девица снова захихикала. Интересно, сумел бы этот прохвост проделать с нею хоть половину того, что обещал?
Этого ей уже не узнать, потому что на Буром спуске, на широких его ступенях, они налетели на Нерхара. Вернее, Нерхар налетел на них.
О, как взревел моряк, как он глыбой навис над испуганной парочкой — словно медведь, вставший на дыбы! Как рявкнул на бывшую подружку голосом, способным переорать даже шторм:
«Ах ты, паскуда! Отбилась от своих, портовых, задрала нос? В служанки подалась, барышня медовая? Нашла себе хлыща нарядного? А вот если я ему сейчас переломаю все бимсы и шпангоуты? Да и тебе заодно?»
Он не смотрел на соперника. Только на нее, изменницу.
«Хлыщ нарядный» струсил, пожелал влюбленной паре всяческого счастья и улетучился. Нерхар, великолепный в своем гневе, не стал его останавливать.
Девушка таяла от счастья. Правда, было бы интереснее, если бы из-за нее затеялась драка… ух, как бы оттрепал прежний ее приятель нового дружка! Но и так все было восхитительно: вокруг пылали такие страсти! Хоть ищи сказителя, чтоб балладу сочинил!
«Нерхар, — застенчиво похлопала она ресницами, — я только хотела малость поплясать!»
«А то тебе плясать не с кем?» — остывая, буркнул ее герой.
Прощенная изменница с удовольствием ухватилась за его локоть. И забывшая размолвку парочка двинулась вниз по Бурому спуску.
А потом — костры, музыка, хохот, пляска… а позже, за полночь — крепкие объятия Нерхара, который на руках унес ее от круга света во мрак, на прибрежный песок, в шуршание волн…
Вот это и есть молодость! Вот так и надо жить! Особенно если знаешь, что замуж тебе не идти. Отребье, оно и есть Отребье. Для замужества нужно имя, а где ж его возьмешь, если с детства отец не дал, потому как и отца никакого не было? Приходится жить с кличкой и не скулить.
Девушка сердито тряхнула головой: с чего это она себе портит настроение? И тут же тревожно вскинула руку к волосам: не потерялась ли красивая заколка, позаимствованная на ночь у хозяйки?.. Нет, вот она, держится! Сейчас надо пробраться в дом, не разбудив старуху. Положить на место браслеты и заколку: незачем госпоже знать, что в ее украшениях служанка на танцульках щеголяет! А потом приняться за приготовление завтрака. Отоспаться можно днем, когда хозяйка приляжет вздремнуть после обеда.
Девушка прошла вдоль невысокого заборчика из досок, выкрашенных в зеленый
Неподалеку от калитки стояла низенькая, кругленькая женщина с седыми волосами, закрученными в тощий узел, похожий на кукиш. Уперев руки в бока, она сокрушенно разглядывала выломанную из забора доску.
Вот уж незадача так незадача! Прешрина Серая Трава, та дрянь, что сдает госпоже домик. Сама-то перебралась к дочери — а сейчас, наверное, пришла за бельем госпожи, чтобы постирать. Вон и корзинка в руках…
Девушка поспешно набросила на голову шаль, спрятала под нею руки, чтобы змея-сплетница не увидела на служанке хозяйкины браслеты и заколку.
Прешрина оторвала возмущенный взор от изувеченного забора и начала гневно:
— Нет, что за безобразие! Новенький забор, недавно покрасили! Куда смотрят ночные сторожа! Вот руки бы обломала… кнутом надо за такое…
Тут женщина сообразила, что перед нею стоит второе нарушение порядка и приличий, живое воплощение распущенности и бесстыдства.
— Гортензия?! — взвизгнула она. — Ты что здесь делаешь? Почему не со своей хозяйкой?.. A-а, понятно! На танцульках хвостом вертела, паршивка наглая?
Продолжая громко сетовать о развращенности нынешней молодежи, Прешрина подошла к калитке, привычно просунула руку меж двух штакетин, поддернула засов (если не знаешь хитрость — не откроешь), отворила калитку и зашагала к крыльцу.
Гортензия поспешила за нею, но не удержалась, на ходу огрызнулась:
— Дочку свою учи!
— А чего ее учить? Она в твои годы по кустам с парнями не шастала, песок спиною не мяла! Вот погоди, нахалка, потолкую я с твоей госпожой…
Обе женщины поднялись на крыльцо, и старшая раздраженно дернула подбородком в сторону замка:
— Что стоишь, бродяжка портовая? Открывай!
Гортензия скользнула рукой по поясу — и обмерла. Ключа не было! О Безымянные, где она его обронила?
— Ты еще и ключ потеряла?! — правильно истолковала ее замешательство хозяйка дома. — Вот паскуда, а?
Прешрина сдернула со своего пояса ключ, с лязгом вставила в замок, приговаривая:
— Ну, если госпожа не задаст тебе трепку… ну, тогда я не знаю, куда катится мир!
Ладно бы еще трепку, тоскливо подумала Гортензия. А если выгонят на все четыре ветра — куда ей тогда идти? Назад, в порт, на смех прежним подружкам? Шить мешки на складах, стряпать похлебку для грузчиков? А ведь она так задавалась, так хвасталась своим нарядным платьицем, своей аккуратной прической, своим изящным новым прозвищем, полученным от госпожи…
Гортензия задержалась в прихожей, пропустив вперед себя Прешрину: девушка надеялась за ее спиной незаметно снять браслеты и заколку для волос. Но успела только сбросить с головы шаль: пригвоздил к полу пронзительный вопль, донесшийся из комнаты.