Два сольди
Шрифт:
– Да ты заходи, баб Дусь, - позвал Сашка, обласканный ее словами, благами предстоящей службы.
– Посиди с нами.
– Спасибо, Санюшка, спасибо, болезный. Што ж я пойду-то мешать, юбка рваная, с огороду я. К себе побреду, хата брошенная.
Денисиха, однако, не уходила, все толклась у окна, белый хохолок ее платка дрожливо застил дальний заречный лес.
– Ну хоть так, рюмочку выпей!
– настаивал Сашка и, не дожидаясь согласия бабы Дуси, протиснулся по-за лавками, выставил на подоконник полстакана, кусок рыбы на хлебушке.
– Ох да голубчик белый! Да разлюбезный ты мой! Не в мои годки пить-то, да ради
Денисиха потянулась сухой курьей лапкой, взяла с подоконника стакан, на какое-то время ее платочек исчез из виду. Но вот сыренькие глазки снова объявились на уровне подоконной доски, часто смигивая красноватыми веками.
– Хороша-ай!
– с веселым испугом перевела она дух и отщипнула от окуня хребтинку.
– А это кто ж такой сидит, не признаю никак? Рядом-то, рядом.
– Племяш мой, - представила меня Маня.
– Полькин сын.
Денисиха, соображая, с пытливой мукой уставилась на меня.
– Ну Полянкин, сестрин, которая в городе. Иль забыла?
– Н-но! Полянку-то помню. Как же! Дак сынок ее? Нутя-нутя... Носами-то схожие, носы у вас у всех заметные. Ага, ага. Племянник, стало быть... Ну, коли все тут свои, то и скажу, Маня, зачем пришла. Да зачем...
Денисиха, кряхтя, забралась на завалинку, отодвинула стакан в сторонку.
– Гонит давеча Лаврушка трактор с плугом, пахал здесь на деревне, думаю, дай допытаю, может, и мне одним обиходом перевернет огород. А то шутка ли лопатою-то копать, силов вовсе не стало. Нутя... Остановил, хохочет пострел: а это, мол, будет? А у меня, как на грех, и не оказалось. Была одна запрятанная, на черный день берегла: заболею али и вовсе помру - ямку выдолбить, кто ж меня за так туда определит, одна я... Берегла-берегла, а под май и стравила...
– Одна пила?
– хохотнул Сима.
– Чево?
– Денисиха оттопырила платок возле уха.
– Одна, говорю, опорожнила?
– Подь ты, варнак! Такому, как тебе, и выставила. Хата совсем облупилася, стоит как зебра пятнатая, а тут май вот он, перед людьми совестно. Я и попросила глинки-то привезти, стены обмазать. Ну дак платить-то нечем, какие мои доходы? Да нынче деньги и не спрашивают, знают, нетути у людей трояков, неоткуда им заводиться. Ну дак заместо денег подавай лиходея этого, горыныча распроклятого.
– Все верно, как по-писаному!
– согласно тряхнул кудрями Сима.
– Как-то оборачиваться надо? Сполнять всякие услуги промеж собой? А коли не звякает, люди сами себе валюту придумали.
– Ага, ага...
– закивала Денисиха.
– Сенца ли привезти, дровишек подавай окаянного. Без этого с тобой никакой шохвер балакать не станет. Дак которые и не пьют - и те припасают заместо трояков. Нынче это до всего отмычка. Ох ты, Господи! Ну да и отдала я тот свой припас за глину-то. А нынче приспело, Лаврушка с трактором подвернулся, а у меня и нетути. Да пока он там налаживается, побегла спросить. Думаю, у Мани седни гармонь, никак, есть чево, можа, и даст взаймы.
Маня молча встала, сходила на кухню, вынесла оттуда газетный сверток, протянула Денисихе.
– Ну дак вот-то как ладно обернулось!
– обрадовалась баба Дуся.
– Дай Бог те здоровья всякого. А я, буде случай, отдам.
– Не надо мне ничево, - отмахнулась Маня.
– Это уж за Санино благополучие.
– Ну, благодарствую, коли так. Ох, оскудела я, Маня, хозяйство мое совсем никуда
Трясучей рукой в темных крапушках Денисиха убрала с подоконника остаток окуня, потянулась опять и взяла хлебный ломоть.
Маня принялась хватать с тарелок что попадется, поспешно заворачивать в газетку.
– На-ка, баб Дусь, еще, а и правда дома поешь без спешности. Тут вот и селедочка.
– Ох! Да, милая! Возьму, возьму гостинчик, пососу солененького, оском собью.
Денисиха пропала в окне, и гости, будто того только и ждали, враз загомонили, загалдели, застолье пошло своим чередом - весело и шумливо.
Сима вылез из-за стола, устроился на подоконнике, задымил газетную косульку, сыто поплевывая в полисадник. Галоши его соскочили с голых пяток и болтались на одних только носках.
Подвыпившая Маня обняла меня за плечи, в наплыве родственного расположения качнула к себе, обмякшей и жаркой.
– Ну вот, племяш, провожу я Саню, и камень с шеи. Теперь я выпуталася! Одна только Нинка при мне.
– Маня хохотнула и опять истово сдавила мне плечи.
– Рази меня гром, Женька, великая я грешница! Во всем грешна!
– Да брось ты, теть Мань! Что ты так на себя?
– Молчи, малый!
– она посмотрела на меня усмешливо, с доверчивой теплотой.
– Если тебе по правде, то Саня мой не по годам идет. Вот-те крест! Ему ж, голубю, только семнадцать исполнилося.
– Тетка прильнула к моему уху и зажужжала торопко: - Я ему годок лишний выхлопотала. Только ты абы кому не надо, а то не возьмут. Пошла в сельсовет, там у меня одна знакомая в секретарях, так, мол, и так, сделай милость, нехай малый идет... А он, Саня, и правда сам поохотился. Братья пишут, служат хорошо, в хороших частях, учат грамоте, и так, по технике, домой, дескать, придут не с пустыми руками, а со специальностями. А тут эта бумага про Колю подоспела, от его начальства, чем-то он там отличился на ученьях, не знаю я... Ну, Саня и загорелся: "Мам, пусти да пусти. Не хочу больше тут, чего зря время теряю". И пусть себе идет. Ох и набедовалась я с ними, пока выходила, не приведи Господь!
На кухне что-то загремело. Маня неловко, хватаясь за стены, мотнулась туда, турнула набившихся кур и воротилась с миской капусты.
– Ты-то в Казахстан тогда уехал, - подсела она ко мне снова.
– Не видел этого (и верно, я не пережил сполна российских сорок шестого и сорок седьмого: в Казахстане в то время было терпимо, помимо карточек, разживались кукурузной мукой и кониной). А у нас только война кончилась, в колхозе ни мужиков, ни тягла, а тут вот тебе еще напасть - сушь хватила.