Два рейда
Шрифт:
— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.
— Терпеть можно, — простонал Степа, помолчал и добавил: — Я все время думаю о комиссаре, Витьке Богданове, Вале Косиченко… Каких людей потеряли!
— Не говори, дорого нам обошелся этот бой, — ответил я.
— А что слышно о группе Бычкова? — спросил Степа.
— Пока ничего. Но там ребята бывалые, выкрутятся, — постарался я успокоить Бокарева.
— Хорошо бы. С ними мой друг — Даниленко. С Лешей мы вместе пришли в отряд, только меня направили к Бакрадзе, а его к Тютереву. Там нужен был минометчик.
Видно,
— Даниленко — твой земляк?
— Нет. Мы с ним познакомились на войне. В сорок первом году он в бою под селом Зубовщиной Коростенского района был тяжело ранен, остался среди трупов. После боя крестьяне пошли подбирать трофеи. Одна гражданка начала с Леши сдирать одежду. Сняла шинель, гимнастерку, сапоги. Стала стаскивать брюки. Даниленко очнулся и говорит: «Хозяйка, помогите». А она в ответ: «Да все равно тебе, сынок, помирать», — и ушла, забрав барахло. К счастью, нашелся добрый человек — Илья Каленский из ближайшего села. Он забрал к себе тяжело раненного Лешу, помог ему встать на ноги. Когда Леша поднялся, он увидел ту женщину, которая его раздела. Она оказалась соседкой Каленских… Барахольщица успела распродать его одежду, осталась только шинель…
— Выходит, Даниленко воскрес из мертвых?
— Получается так.
— Долго будет жить.
Разговор прервал подъехавший Колесников.
— Можно тебя на минутку? — вполголоса позвал меня Юра.
Я придержал лошадь, он поравнялся со мной и сказал:
— Пушка потерялась.
— Брось разыгрывать!
— Серьезно. Проехал вдоль всей колонны. Нет…
— Может, не заметил? Я видел, как они в Олешковичах снялись с огневой позиции и возле сарая ждали выступления. Возьми кого-нибудь из разведчиков и еще раз проверь.
Он повернул лошадь и поехал обратно. О разговоре со старшим лейтенантом я решил пока никому не говорить. Не следует лишний раз нервировать ни командира, ни бойцов. Возможно, пушка преспокойно движется в колонне. Не было еще такого, чтобы пушку потеряли.
Прошло полчаса, час, а Колесников не возвращался. Я не на шутку встревожился. Долго колебался, а когда решил доложить, из темноты вынырнул Юрий.
— Нашел? — нетерпеливо спросил я.
— Нашел… возле сарая, — ответил Юра.
— Где? — не поверил я своим ушам.
— Возле сарая, на окраине Олешковичей… Что бы ты думал? Стоит как миленькая на том месте, где ты ее видел в последний раз. Артиллеристы спят мертвецким сном. Еле разбудил, пришлось плетку пустить в ход. Еще бы немного, и плакала пушка вместе с артиллеристами. На противоположной окраине села немцы пуляют ракетами…
— Где она сейчас?
— В колонне, на своем месте.
— Спасибо тебе. Теперь езжай доложи Вершигоре. Пусть накрутит хвосты артиллеристам.
— Да и их жаль. На ногах не стоят.
— Другие не меньше устали. Такое прощать нельзя. Доложи.
Колесников разыскал Вершигору в голове колонны в тот момент, когда от шоссе Видомяя—Чернавчицы вернулось отделение Маркиданова. Разведчики доложили, что противник занимает оборону вдоль дороги.
Близился рассвет. Мы повернули на восток и вышли к шоссе Брест—Каменец, южнее Видомли. К месту, облюбованному нами для переезда, подъехало десять автомашин с гитлеровцами. Они ехали с зажженными фарами. Судя по их поведению, нас еще не заметили. Машины остановились, и из кузова высыпали немцы. Пройдет немного времени, и они займут оборону в кюветах.
Откровенно говоря, появление фашистов у нас не вызвало особого восторга. Мы настолько устали, что, казалось, готовы были лечь прямо в грязь и спать как убитые. Тогда никакая сила не подняла бы нас для решительного броска. Это понимал Вершигора. Понимал он и другое. Нельзя упускать выгодного момента. Танки еще не подошли, а пехота не изготовилась к бою.
Петр Петрович вскочил на коня, снял с плеча автомат, скомандовал: «Вперед!» — и пустил рыжего галопом к переезду. За ним в атаку бросились Войцехович, Бакрадзе, Кульбака, Ленкин, Андросов, разведчики, взвод управления артбатареи во главе с Прутковским и десяток мальчишек-связных.
По колонне понеслись тревожные возгласы:
— Комдив пошел в атаку!
— Борода в опасности!
Первым на выручку бросился начальник штаба кавдивизиона Семен Тутученко, только что подоспевший с эскадроном. Пехотинцы, даже ездовые, забыв об усталости, устремились к переезду. Партизаны в этот удар вкладывали кипевшую к врагу ненависть и зло за смерть товарищей, бессонные ночи, голодные дни и изнуряющие бои…
Застигнутые врасплох фашисты метались по шоссе, старались укрыться в кюветах. Кавалеристы кинулись преследовать удиравших. Тутученко устремился за убегавшим немцем — не то полковником, не то генералом. Тот улепетывал от настигавшего всадника. Когда понял, что спастись не удастся, остановился и дважды выстрелил из пистолета в Тутученко, и оба раза промазал. Третьего выстрела не последовало. Семен взмахнул шашкой, вкладывая в удар всю свою силу…
Подоспел третий полк и завершил разгром врага. Было убито свыше ста гитлеровцев, сожжено три бронемашины и пять грузовиков.
В то время, когда партизаны расправлялись с гитлеровцами, у переезда чуть было не вспыхнула паника. Один из наших командиров (не буду называть его фамилии) увидел, как Вершигора со штабом и горсткой партизан бросился на врага, вместо того чтобы поспешить на помощь, начал истерически кричать:
— Товарищи, нас предали! Вершигора со штабом бежал!!! Мы пропали!
К нему подбежало несколько ездовых. Ничего не понимая, они слушали его с раскрытыми ртами и растерянно озирались. Раненые, оставленные ездовыми без присмотра, беспокойно заерзали на повозках… Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не боец, раненный в ноги. Он выдернул из-под подушки автомат и закричал:
— Брешешь, гад, наши командиры не продажные!
Этот крик как рукой снял с ездовых оторопь. Они кинулись от паникера, как от прокаженного…
О том, что творится на переезде, кто-то сообщил Вершигоре. Прискакал разгоряченный боем Петр Петрович.