Два листка и почка

Ананд Мулк Радж

Вошел Крофт-Кук и, обменявшись с ним рукопожатием, уселся в кресло.

Потом вошла Барбара в сопровождении Мэйбл. Вынужденная улыбка блуждала на ее лице, выражавшем покорность и уныние, под глазами легли глубокие тени. Она едва слышно поздоровалась и опустилась на диван так, как падает с ветки увядший листок.

Напряжение де ля Хавра росло — вся душа его устремилась навстречу девушке, ища понимания и ответа. Краска гнева, вызванная фальшью миссис Крофт-Кук и покровительственным тоном Мэкра, уступила на его лице место бледности — ему не хватало воздуха, он задыхался. Малейший знак внимания, нежный намек Барбары привел бы его в себя, потушил бы паливший его огонь. Но она сидела, низко опустив голову,

будто внимательно разглядывала свою руку, — между ними стояла непроницаемая стена: девушка совершенно отстранилась от него и сидела теперь словно совсем чужая.

Де ля Хавр попытался переломить себя и взглянуть на Барбару посторонним взглядом. Ему почудилось, что красота ее стала несколько более зрелой — весна перешла в жаркое лето. Но чувствуя себя в центре всеобщего внимания, он перестал на нее смотреть, не смея заглянуть ей в глаза, чтобы угадать ее настроение.

Однако власть воспоминаний была сильнее его решимости от нее отвернуться. Стоило ему вспомнить, какую пылкую страсть вызывало в нем ее мимолетное прикосновение, и он ощутил прежний жар в своем сердце… Что спросить у нее, как заговорить. Лишь бы как-то сломить лед, завязать разговор! Ведь он знал ее всю — ее тело, ее движения, манеру говорить, беззаботность; пусть сейчас жизнерадостность и утрачена ею, она, несомненно, ответит, скажет желанное слово!.. Ее далекое и непроницаемое лицо, подернутое грустью, разрывало ему сердце, молчание сводило с ума… Ему надо попросить ее выйти с ним и поговорить наедине.

— Что пишут сегодня в газетах, Чарльз, про нашу обожаемую королеву Мэри? — спросила миссис Крофт-Кук, принимаясь за газету. Положение ее мужа было щекотливое. Он пошел на разрыв с де ля Хавром только из-за дочери. Если бы она не была в этом замешана, он бы с самого начала помирился с де ля Хавром. Между самонадеянным Хантом и де ля Хавром Крофт-Кук не колеблясь выбрал бы доктора, но теперь все зашло слишком далеко и ему нельзя идти на попятный. Дело получило широкую огласку, и он бы выглядел ослом в глазах Мэкра и всей администрации, если бы уступил.

— Тебе пора ложиться, мама, — произнесла Барбара с деревянной улыбкой, столь непохожей на ее всегдашнюю живость. Улыбка тут же исчезла, и лицо девушки приняло сердитое выражение.

Де ля Хавр вдруг понял, как ничтожны и смешны все его попытки проявить решимость. Он с презрением подумал о том, как дешево стоит любовь и все его чувства в этой атмосфере: было как-то совестно, что он их здесь обнаружил. Эти люди довели его до того, что он стал стыдиться самого себя. Он ненавидел их за эту манеру всякими недомолвками и молчаливыми угрозами сминать и парализовывать все лучшие порывы, выхолащивать достойное и благородное из любого поступка. Беспредельное отвращение, вдруг овладевшее им, заставило его резко подняться с места.

Лицо его горело от обиды; тем не менее он постарался сказать самым естественным тоном:

— Ну что ж, я начну прощаться, у меня еще бездна дел до утра.

В горле у него пересохло и голос дрожал, что еще больше увеличивало его смущение. Но прежде чем ему успели ответить, он повернулся к Барбаре:

— Вы проводите меня до калитки, не правда ли, Барбара?

Девушка с удивлением взглянула, пораженная таким маневром. Она не могла не ответить на него и не отозваться на зов, прозвучавший в его фразе. Краска бросилась ей в лицо, она невольно оглядела всех, ожидая порицания, потом медленно, притворно тяжело, точно сильно устала, поднялась с места и на секунду остановилась, едва не сгорая от смущения.

— Прощайте, миссис Крофт-Кук, прощайте, миссис Мэкра, — нарочито громко, чтобы прикрыть неловкость, сказал де ля Хавр и сделал несколько шагов к двери. — Вас я еще увижу завтра в конторе, мистер Крофт-Кук. Прощайте!

Он, чуть не споткнувшись,

вышел. Барбара последовала за ним, чувствуя, что за каждым ее шагом следят. Женская гордость страдала в ней, необходимость идти за ним при всех казалась ей унизительной; ее возмущало, что он пришел, несмотря на письмо, в котором она просила никогда больше не пытаться ее видеть. По-видимому, догадывалась Барбара, этот человек, которому она отдалась, полагает, что она стала его собственностью, и теперь пришел предъявлять свои права, рассчитывая, чего доброго, что она будет просить у него прощения. Предложение проводить его, несомненно, прозвучало для всех как открытое подтверждение его прав. Она выходила из гостиной полная ярости, вызванной чувством унижения ее женского достоинства и позором, на какой он ее выставлял перед другими.

— Барбара, захвати платок, раз ты идешь на улицу, — ведь холодно, — донесся ей вслед голос матери. Но она даже не обернулась.

Де ля Хавр ждал ее внизу лестницы.

— В чем дело? — спросила она, спускаясь по ступенькам. — Что тебе нужно?

— Я… я хотел проститься с тобой, Барбара, — ответил он, протягивая правую руку, чтобы ее обнять.

— Нет, — отстранила она его руку и отвернулась от него к кустам, окутанным легким туманом.

— Барбара, любимая, разве ты не поедешь со мной? — спросил он, собрав всю решимость, чтобы наконец искренно высказать свои чувства.

— Твоя жизнь так отлична от нашей, — сказала она, — не могу же я отказаться от всех своих близких и друзей…

— Но ведь ты хотела… ты говорила…

— Я не в состоянии жить на твоем уровне: ты всегда кипишь, вечно в напряжении…

— Но ведь все эти месяцы и ты так жила! — воскликнул он в отчаянии.

— Я многого не понимала, и потом я многим восхищалась в тебе… но дальше я так не могу. Ты видишь, я совсем больна и разбита.

Слова ее доносились словно за сотни миль, и вся она казалась безнадежно далекой. Куда делись ее мягкость, дивная гибкость ее тела, приводившая его в трепет, то неуловимое очарование, каким она умела привлечь его к себе, когда он бывал чем-нибудь занят?

— Барбара, моя любимая, — снова протянул он к ней руки.

— Нет, — сердито отрезала она с непреклонным видом.

— Ну что ж, тогда прощай, — сказал он и повернулся, точно собираясь уйти.

— Прощай, — отозвалась она, но оба медлили.

— Бэбс, Бэбс, да накинь же платок, ты простудишься, — снова донесся голос миссис Крофт-Кук.

— Прощай, — снова повторил де ля Хавр и попытался привлечь ее к себе, чтобы поцеловать.

— Нет, нет, любимый, — взмолилась она.

Де ля Хавр видел, как в освещенном проеме двери мелькнул силуэт миссис Крофт-Кук. Он повернулся и быстро зашагал прочь. По щекам его струились слезы; его душила горечь переживаний…

«О боже! — наивно подумал он, — ведь я поступил честно и не виноват…»

Им овладело странное безразличие. Лишь изредка в опустошенной душе проносились беспорядочные мысли — сожаление или раскаяние, — как осенние желтые листья, подхваченные порывом ветра.

Глава 22

Дни Гангу снова потекли унылой чередой. Он и его семья сравнительно легко отделались, когда наступила расплата после беспорядков. И хотя Гангу как одного из зачинщиков вместе с Нараином, кули из Бхутии и Горахпура привели к сахибу управляющему и приговорили к штрафу в пятьдесят рупий, его, тем не менее, оставили на свободе, если так можно назвать рабскую долю. Сахибы, перед которыми он униженно кланялся и пресмыкался, сочли, что его достаточно застращали: он безропотно согласился уплатить штраф, хотя вначале и попытался уклониться от уплаты; правда, Гангу был теперь в таком настроении, что согласился бы на что угодно, так как на все махнул рукой.