Два человека
Шрифт:
Она вдруг умолкла, перекрестилась еще раз и села. Тетя Лиза принялась успокаивать ее.
Валька смотрел, как открываются и закрываются рты, а слов не слышал. «Отчего это?» — подумал он и заметил, что бабушка и тетя Лиза расплываются кругами. Постепенно они исчезли, и тогда страшно громко стали гудеть их голоса.
На блеклых обоях, знакомых Вальке до отвращения, сдвигались узоры. Кто-то переделывал их не спеша. Сначала были какие-то лошадиные головы, потом трава, потом волокнистые облака, а теперь птицы, птицы, птицы.
Большое
Ему долго и мучительно снилась Пелагея. Она стояла посреди комнаты, подняв руку к потолку, и хватала электрическую лампочку. Схватила наконец и потащила ее вниз. Шнур стал тянуться, как резиновый. Пелагея тянула лампочку к Валькиной кровати все ближе и ближе и стала светить ему в лицо. Было больно глазам и жарко.
Валька открыл глаза и сразу зажмурился от солнца. В комнате - никого. Он сел в кровати и в ту же секунду захотел тысячу вещей сразу: есть, бегать, повидать Ефима, нагрубить Пелагее, пить очень хотел, хотел поцеловать Джульбарса. Хотелось сейчас же побежать в лес, но сначала — сначала к Ефиму. Тут Валька вспомнил ночной спор у Кирюшкиных и так обрадовался, точно все устроилось уже и теперь с Ефимом ничего плохого никогда не случится.
Он весело вскочил и неожиданно для самого себя свалился на постель.
— Вот это да!..
Сколько же он проболел? День, два? Интересно, Клава узнала что-нибудь или нет?
Валька поднялся опять и стал одеваться осторожнее, чтобы снова не упасть. Когда он наконец оделся и, пошатываясь, пошел к буфету, было такое ощущение, как будто его надули воздухом и, если ступишь слишком резко, можно взлететь к потолку.
«Совсем стал дохлый!» — весело подумал Валька. Налил себе молока, отрезал хлеба. Наелся как следует.
Отяжелев, он уже увереннее зашагал во двор. Тут его еще шатнуло раз-другой от свежего воздуха, но это ерунда!. Он не потому остановился — просто надо было понять, что творится вокруг, и привыкнуть. Прежде всего к солнцу, которое не просто светит сверху, как обычно, а со всех сторон, деваться от него некуда. Он стоял и щурился. Теплый воздух приятно шмыгал по лицу.
Валька и не знал, что земля может быть такая красивая. В бабкином дворе ее никто не трогал. Она сама себя прибрала. А может, хлам, что был в лужах, унесло талой водой?
Около сарая Валька увидел четыре аккуратных коричневых холмика, как будто взяли и насыпали горки молотого кофе. Он знал, чья это работа.
Но самое главное чудо во дворе — была трава. Вдоль забора, правда не очень густо, торчали зеленые гвозди травы, прямые, острые, все одного роста. Когда только она успела вырасти! Там что-то искали куры. Они тоже были другие — чистые, пышные и важные.
И вдруг Валька заметил, что куры клюют траву. Он, конечно, бросился к ним, и тут — что это были за крики! А сколько пуху напустили, разлетаясь! Валька хохотал, закинув голову, и увидел в небе человека. Он стоял около трубы на доме Чижиковых — тех самых, которых корова кормит, — и длинной кистью красил крышу. Наверно, здорово приятно красить крыши!
Валька заторопился. Он соображал: если Ефим уже поправился, они сейчас же пойдут к Кирюшкиным. Пусть только попробует не захотеть!
Он тихо вошел в сени. Он хотел бесшумно проскользнуть в комнату, подкрасться к Ефиму — и прямо на шею! Тоже небось соскучился.
Валька осторожно приоткрыл дверь; на него пахнуло густой табачной вонью. Неужели Гришка дома? Не успев огорчиться этим, Валька услышал его голос. И все-таки вошел в комнату.
Пьяный Гришка сидел за столом, а с ним Ефим.
Положив руку Гришке на колено, Ефим что-то бормотал. Рот его и подбородок были вымазаны едой. Руки тоже. В левой руке он криво держал замусоленный стакан с водкой. И только глаза были, как всегда, широко открытые, красивые, трезвые.
Гришка, не глядя, воткнул окурок в миску с кислой капустой, потом из той же миски выудил пальцами большую щепоть капусты и, роняя по всему столу, запихнул в рот. Долго жевал. Коровий взгляд упирался в дверь гдe-то рядом с Валькой и не видел eго.
Проглотив капусту, Гришка хлебнул водки, нахмурился, потом обнял Ефима.
— И чтоб я от тебя таких глупостей больше не слыхал — по-онял?
Ефим кивнул в знак согласия и повторил за Гришкой:
— Понял.
— А то я сам тебя порешу! Понял?
— Ладно, — сказал Ефим и тоже отпил из своего стакана.
— Выкинь из башки всякое такое. Понял?
Ефим согласно кивал головой.
— А ее не слушай — пей, веселись на здоровье… Пусть она только посмеет — у-у!
Гришка выпрямился, подлил в Ефимов стакан водки, хлопнул слепого по спине, заорал:
— Не посме-ет! Ты калека — понял? Тебе все можна! Не забывай этого. Все можна! — с веселой злостью твердил Гришка. — Со мной не соскучишься, э-эй!.. А бабу слушать нечего, она дура!
— Дура, — машинально повторил за Гришкой Ефим.
— То-то!.. Дура потому, что баба!
Постепенно начиная понимать, что происходит, Валька взглянул на вешалку. Там висел Ксюшин ватник, а пальто, в котором она ездила в город, не было. «Вот почему он уже с утра пьет», — подумал Валька с ненавистью.
—. Имела бы Ксюшка душу, — продолжал сапожник, распаляясь, — сама бы тебе каждый день подносила. А она что?.. Козьим молоком тебя угощает, а? Козье молоко несчастному человеку?.. А мне тебя жалко, да! Потому что у меня душа есть! Сам скажи, что тебе остается, если не пить! Ведь теперь твоя жизнь ништо, а? Ништо ведь?