Два человека
Шрифт:
— Не надо, — сказал Валька.
— Лучше не надо, — согласилась тетя Лиза. — Говорят, если посыпать им козу в комнате — сам первыи помрешь.
— Глупости, — солидно заметил Валька. — Но его лучше не надо, он очень худой.
Трудно сказать, сколько времени понадобилось неторопливой тете Лизе, чтобы нагреть воды, принести из сарая корытце и вымыть в нем чумазого подкидыша, которого мыть не просто, потому что он лохмат, как леший, да еще доглядывай, чтобы не попало воды в ухо. А уха два, — значит, мыть его надо
Вальке — хоть бы век это продолжалось.
После купания он долго держал щенка на руках, завернутого в старый шерстяной платок, пока нагревалось молоко. Потом молоко остывало, и они с тетей Лизой пустили на пол мокрого щенка и хохотали, пока он из ежа опять превращался в собаку. Щенок с таким усердием вытряхивал из своей шкурки мелкие капли, что на какое-то мгновение над ним зацвел кусочек радуги.
Наконец наступила минута, когда совершенно новое животное светло-серого цвета стало обедать. Оно обедало размоченным в молоке хлебным мякишем со страшной жадностью и громким чавканьем.
Кружку молока получил и Валька. А тетя Лиза, сложив руки на животе, стояла подле и с детской радостью смотрела, как «енти шишкоеды» едят, потому что больше всего в жизни любила кормить и укрывать.
Щенок жрал, как все щенята в мире, от себя вперед. Съел то, что попалось, от одного края тарелки до другого, — тарелка кончилась. И ему пришлось влезть в нее обеими лапами.
Валька не выдержал и потянулся, чтобы погладить, но только коснулся шерстки, внутри щенка стало урчать, как будто в нем катается деревянная горошина, потом все это перешло в злющее рычание. Валька приложился ухом к мохнатому боку и слушал рычание, как музыку.
— Вот это собака!
Тетя Лиза убрала тарелку, комки хлеба со скамьи и привычным движением, каким детям утирают носы, обтерла передником облепленную едой собачью физиономию.
Щенок возмутился, мотнул головой и отфыркнулся, потом смочил языком кончик своего носа и уселся в точности так, как сидел напротив него Васька. Он уселся бочком, подмяв под себя заднюю лапу и широко расставив передние, потому что мешал набитый живот. И тут обнаружилось, что живот у него голый, розовый, с темными родимыми пятнами, похожий на географическую карту.
Однако главное — это были уши. Валька только сейчас обратил на них внимание. Они торчали, но не совсем. Они были сломаны пополам, концами вперед, и эти концы болтались над лбом, как два увядших лепестка. Одно ухо торчало выше другого, и у морды было странное выражение, как будто пес поднял бровь и собирается спросить: «Кто сказал, что плохо жить на свете?!»
Валька, взглянув в его серо-васильковые глаза, ударил себя по лбу и завопил:
— Джульбарс!
Мятые ушки дрогнули и напряглись, взгляд по-прежнему был смел и весел, но в тот момент, когда Валька дарил ему лучшее собачье имя, щенок меланхолично прикрыл глаза, а когда открыл их снова,
— Погоди крестить-то, — засмеялась тетя Лиза. — Может, твой барс — вовсе сучка.
Валька покраснел, восприняв это как неслыханное ругательство, и схватил щенка, чтобы она не вздумала его осматривать. А тетя Лиза смеялась и говорила:
— Ты вроде одного чудака, который в соседней деревне живет. Он тоже от большого ума скотине имен понадавал. Собака у него Гавриил, коза — Магдалина… Курицу Татьяной зовет, ой!.. Так и кличет: «Та-тья-тья-тья-на!»
Ничего смешного Валька в этом не нашел; поднялся, крепко прижимая Джульбарса к груди.
— Не домой ли собрался? — спросила тетя Лиза.
— Да, ему давно пора спать.
Тетя Лиза перестала смеяться.
— Кто ж тебя с ним впустит?
— Как?
— А так, не поросенка в дом несешь. Сроду в том дому не бывало бесполезной живности, в том дому уважают замки — их кормить не надо.
Валька стоял пораженный. Тетя Лиза была права. Как он об этом не подумал?.. Что же теперь делать? Во-первых, Валька к Джульбарсу уже привык; во-вторых, полюбил его на всю жизнь и с первой же минуты считал своим.
Валька сел обратно на скамью, покачивая на руках спящего щенка, и думал, думал… А выхода никакого не было. Из комнаты солнце уже ушло. Маленький клинышек его оставался еще на подоконнике.
Тетя Лиза разрешила сидеть у нее столько, сколько Валька хочет. И он сидел. А она готовила обед. Приготовила. Убрала картофельные очистки, сняла с себя фартук и взялась за вязанье. Они решили, что пока Джульбарс побудет здесь. Валька смирился, потому что, в сущности, его овчар только будет ночевать у тети Лизы, а днем…
За окном Вальку кто-то звал настойчиво и тревожно. Голос доносился издалека. Еще до конца не узнанный, он входил тяжелым холодом в Валькины ноги, руки, а в тот момент, когда Валька узнал, чей это голос, сердце его стукнуло громко и твердо, как железка.
Он еще ни о чем не успел подумать, а уже какая-то посторонняя сила подбросила его на ноги, вытолкнула на крыльцо, в густые сумерки.
Его звала Ксюша. Они чуть не столкнулись на крыльце.
— Где он, а?.. Говори, когда видал, а?
Вальке казалось, что он отвечает. Ксюша трясла его за плечи. Поняв, что он ничего не знает, Ксюша метнулась прочь и завыла:
— Юу-ухим!.. Юу-у-хим!..
Валька бежал за ней, просил остановиться. Но она его не слышала, оглушенная собственным криком.
Только уже у самого дома Валька наконец понял, что Ксюша ранним утром уехала в город за семенами и час назад вернулась. Когда она уезжала, Ефим еще спал. Больше она его не видела, и соседи говорят — никто его не видел…
Заикаясь и повторяя одно и то же по нескольку раз, Валька рассказал ей все как было.