Два бойца (сборник)
Шрифт:
– Один год, – вдруг сказал старик. – А может, полгода.
– Что? – опешил Копытов.
– Полгода, – подтвердил Нарбутас, мотнув головой. – Это вы, молодые, считаете от рождения. А мы, старики, ведем счет с другого конца: сколько осталось… А может, и месяц…
На следующий день Копытов рассказал друзьям об этой встрече.
Зайончковский удивился:
– Ты что, вконец сбрендил – звать его к горну! Он же загнется в два счета.
– Пусть! – твердо сказал Копытов. – Лучше пусть умрет как человек, с молотом в руках, чем вот так гниет, как сейчас.
– Нет, мужчины, как хотите, а Антанаса сейчас одного оставлять никак нельзя, – сказал Виткус. – Кто его знает, еще что-нибудь сделает с собой.
– Может! – убежденно подтвердил Копытов.
Решено было почаще проведывать Нарбутаса, по возможности каждый день. Первый вызвался Стефан Зайончковский.
– Только ты с ним культурненько, – предостерег его Слижюс. – Учти его состояние, А то ведь ты можешь ляпнуть такое…
Стефан задумчиво потер свой извилистый нос и сказал:
– Мне пришла в голову одна идея… Если выйдет, мы получим обратно Антанаса в полной целости и сохранности.
– А что ты придумал? – с сомнением спросил Слижюс.
– Для начала мы с ним маленько дернем…
– Не принимает! – решительно заявил Копытов.
– Примет!
– Чудак человек! Так я же с ним вчера просидел целый час в павильоне. Ни в какую! Разинет, понимаешь, пасть – и как дыхнет на меня трезвостью. Аж жутко.
– Так что ж ты все-таки придумал, Стефан? – допытывался Слижюс.
Зайончковский загадочно улыбнулся и ответил:
– Увидите…
На следующий день привалили новые заказы, и с ними было столько возни, что даже в субботу кузнецам не удалось уйти пораньше. Только в воскресенье утром, побрившись и надев свой лучший костюм, Зайончковский пошел к Нарбутасу.
Увидев его, старик буркнул раздраженно:
– Хвастаться пришел?
Стефан посмотрел на него сурово и сказал:
– Не хвастаться пришел я, Антанас, а помочь тебе, старому дурню. Посмотри на себя: где тот орел? Куча мусора!
– А ты что, в черти завербовался? К христианской душе приторговываешься? Что ж, я загнал бы, пожалуй. Только учти, по дешевке не отдам, – сказал Нарбутас насмешливо.
– А я скупкой старья не занимаюсь, – в тон ему ответил Зайончковский. – Нет, кроме шуток, ты знаешь, что тебе нужно?
– Ну что? – нехотя спросил Антанас.
– Пойдем, – коротко ответил Стефан…
Они миновали центр и вышли на улицу, подымавшуюся в гору. Нарбутас узнал место: это были так называемые Острые Ворота, или Остробрама. Поперек улицы, на высоте второго этажа, протянулась арка – остаток древней крепостной стены. В толще ее помещалась часовня со знаменитой католической святыней, образом Остробрамской богоматери. Сквозь большие окна нежно поблескивал золототканый занавес, покрывавший икону. По фронтону арки шли латинские слова: «Mater raisericordiae! Sub tuum praesidium confugimus».
Нарбутас не однажды проходил мимо Остробрамы. Но никогда не обращал внимания на эту надпись. Сейчас слово «praesidium» удивило его своей современностью. Он слабо улыбнулся.
Зайончковский строго посмотрел на него и перевел:
– Всемилостивейшая матерь! Под твою защиту прибегаем мы.
Они
Зажглись свечи, занавес раздвинулся, сверкнул золотой убор на иконе, и Нарбутас увидел смуглый склоненный лик девы Марии. Раздалось стройное пение.
Стефан прошептал:
– Это к царице небесной, значит, заявился архангел Гавриил и информирует ее о воплощении Спасителя. Соображаешь?
Антанас не слушал. Он смотрел на Марию. Как она прекрасна! Но в ней нет ничего небесного. Нет, это земная красота. Слишком земная! Черт побери, можно понять бога! Девически чист миндалевидный овал лица и ослепительный стебель шеи. Но в горделивом изгибе тонких бровей, и в огромных глазах, опущенных с дразнящей скромностью, и в капризной складке прекрасного рта есть потаенная страстность.
Между тем часовня наполнялась прихожанами. Некоторые опускались на колени. Другие окунали пальцы в сосуды со святой водой. Старушка с потертым кошельком на ремне, какие носили сборщики подаяний, подобралась к цветочному горшку у алтаря. Она сорвала астру и нюхала ее со сладострастным благоговением. Седоватый крестьянин в домотканой куртке застыл перед иконой. Он молитвенно сомкнул ладони и вперил в божественную красавицу влюбленные глаза.
В алтаре появился ксендз, облаченный в белый стихарь. Это был старичок с важным и добрым лицом.
– Сам клебонас нынче служит! – обрадованно шепнул Зайончковский.
Нарбутас покосился на товарища и подумал: «А мы не знали, что Стефан и в самом деле такой святоша…»
Клебонас раскрыл молитвенник с золотым обрезом и звучно заговорил по-латыни. В то же время он проделывал целый ряд вещей, которые, по-видимому, имели отношение к обедне: раскрывал шкафчики в алтаре, что-то переливал из одного сосуда в другой, вдруг звонил в колокольчик, раздавал облатки и прочее.
По воспоминаниям детства Нарбутас знал, что все это были знаки каких-то священных смыслов. Но хотя он давно забыл содержание церковных обрядов, все же непонятные слова и движения священника были ему сейчас приятны. Нахлынули сладостные картины детства. Где она, та безмятежная пора, когда он, держа за руку мать, стоял под низкими сводами сельского костела и веровал со всем пылом мальчишеской души! Нарбутасу вдруг до боли стало жаль себя и своей тающей жизни. Глаза его наполнились слезами.
Зайончковский посмотрел на него и сказал удовлетворенно:
– Я же знал, Антанас, что в тебе не все погасло.
Нарбутас, недовольный тем, что его уличили в чувствительности, прикрылся грубоватой насмешкой:
– А ты, Стефан, оказывается, вовсе не черт, а, наоборот, чем-то вроде сверхштатного ангела на этом предприятии…
Когда обедня кончилась, ксендз удалился и занавес снова закрыл икону. Часовня быстро опустела. Двинулся к дверям и Нарбутас, но Стефан удержал его. Вернулся клебонас. На нем была сейчас старенькая, затрапезная риза, и вся важность слетела с него. Теперь это был просто маленький приветливый старичок. Он дружелюбно кивнул кузнецам.