Душегубы
Шрифт:
— А ты еще не понял, что служишь тем, кто хотел бы этих трупов побольше видеть? Ведь и Приднестровье, и Абхазия, и Чечня, и Таджикистан — это все последствия того, что мы из Афгана ушли. У меня два года назад далеко отсюда был разговор с двумя гэдээровцами. Знаешь, чего наслушался? «Продали вы нас! Горби ваш — шайзе! Да если б он не помешал, гросфатер Эрих всех бузотеров разметелил бы. И эти баварские свиньи ржали бы над нами сейчас: дескать, коммунизмом завоняло осей в гаштет зашел…» Молодые, кстати, парни. Лейтенант и обер-лейтенант
— Ничего, небось теперь локти кусают, — проворчал военком.
— Нету их уже. Умерли, но не сдались. И не продались!
— А ты? К Дудаеву в наемники поперся? Мне ведь Рындин сказал, какой ты Чижик…
— Наемником… — мрачно проворчал Сергей. — Да, дурака свалял. Не понял, что все это — из одного кармана. Да и вообще, себя переоценил. Подумал, что смогу все это повернуть как надо. Полста через год будет, а не сообразил.
— Так чего ж ты, сукин сын, мне глаза колешь? Я по крайности в своих не стрелял.
— Ладно. Еще не вечер. Может, и тебе придется.
— Не каркай! И вообще, говори, зачем звал? Мне домой, к семье пора.
— Хорошо. Вопрос обычный: чем тебя Рындин озадачил?
— Велел встретиться с председательницей местного комитета солдатских матерей. И предложить ей провести работу с матерями призывников весеннего призыва. Пусть организуют кампанию за направление призывников служить в пределах области. То есть в основном в дивизии Прокудина. В ней сейчас, между прочим, немногим больше половины штата мирного времени укомплектовано.
— Интересно. Если их призовут в мае-июне, то до выборов большинство и месяца не прослужат. Не шибко мощная поддержка.
— Но Рындин не говорил, когда конкретно придется выступать. Ведь не сразу же после шестнадцатого… Тем более кандидатов много, может и второй тур быть. А потом, я думаю, кто бы ни победил, сразу на области не набросятся. К осени призывники оперятся…
— Все равно это ерунда, братишка. Ты не хуже меня знаешь, что более-менее приличный солдат получается только года через полтора, не меньше. А из этих недокормышей, которые К тому же успели прокуриться и пропиться, полноценного бойца можно сделать года за три. Год лечить, год откармливать и год обучать… Догадываюсь я, конечно, где тут собака зарыта, но тебе мозги забивать пока не буду.
— Что надо Рындину об этой встрече рассказывать?
— Сообщи ему, что я интересовался настроениями среди офицеров и призывного контингента, а ты мне говорил примерно то, что на самом деле. То есть что зарплатой недовольны, но верность хранят. Будет справляться насчет того, куда мы ушли с твоей дачи, — скажи, что прямой вопрос задать побоялся. Но при этом, однако, заметь, что видел в машине районную газету «Сидоровский вестник». Интересно, как он отреагирует на твое предположение, что моя
— А не слишком уж в лоб?
— Нет. Ты предположишь, а не станешь утверждать. Он сам захочет проверить.
— Если он тебя уже не вычислил.
— Нет, тогда бы я с тобой уже не разговаривал. Вообще-то, он эту игру затеял неспроста и не по своей инициативе. Сделал из тебя агента-двойника, хотя мог бы, наверно, попробовать меня сцапать. Прямо сейчас, допустим.
— Я догадываюсь, почему. Начнет брать, а я в машине. По ошибке могут подстрелить. Облвоенком — не пешка. Окружная прокуратура явится, а то и главная военная. Им сейчас подобный шухер никак не нужен. Опять же он еще не просчитал, кто ты и с кем ты. Так что они тебя долго водить будут.
— Резонно. Хотя кое-что в его поведении я все-таки не понимаю. А потому передай-ка ты ему, что следующую встречу мы проведем в другом месте. В каком — сообщу позже.
— Ну, все. Мне пора. Счастливо тебе, братан!
Полковник вылез из машины и пошел в направлении дома №23 по улице Катукова.
— Поехали! — велел своему водителю Сергей Сорокин. — Их машина ждет у выезда из подворотни на улицу Катукова. Надо им обязательно показаться. Чтоб не думали, будто мы ощущаем контроль.
— Понял, — отозвался шофер.
«Шестерка» объехала сквер, прокатила через проходной двор и вывернула в подворотню. Затем — на улицу Катукова. Сорокин обернулся.
— Пошла. «Волга», 27-09. Серая.
— Вижу.
— Прибавь немного. Посмотрим, как они двигаются. «Шестерка» пошла на обгон здоровенного трейлера, пролетела перекресток за секунду до желтого. «Волга» отстала. Мигалки у нее не было, а ломиться на красный через поток машин ринувшийся по Свято-Никольской, — изрядный риск.
— Направо, в проходной, — распорядился Сорокин.
— Понял.
Свернули, прокатили сквозь двор, выехали на Стрелецкую улицу, узенькую и извилистую. На ней и вовсе машин не было.
— Чистенькими едем, — сказал водитель. — С Катукова сюда поворота нет. Перекопано.
— Все равно эту пора оставлять. В переулок вон у того фонаря. Перемяв снег, хребточком загораживавший въезд, вкатили в этот закрученный, непроезжий переулок.
— Блин, — проворчал водитель, объезжая очередной сугроб, — тут уклон чуть не под сорок пять градусов… Если заюзим — хана.
— Глуши. Покатались — и хватит.
Мотор стих, «жигуль» уткнулся носом в очередной сугроб. Выскочили из машины, заторопились вниз.
Переулок вывел на берег реки.
Сорокин решительно двинулся к одному из черневших на берегу жестяных гаражиков, где приречные жители хранили зимой свои моторки. Отпер висячий замок, открыл створки. Рядом с «казанкой», лежавшей кверху брюхом на козлах, стоял снегоход «буран».
— Взяли, — приказал Сорокин, — выкатываем на лед! Гараж за собой заперли. Пока Сорокин запирал, водитель заводил «буран».