Душа-потемки

Степанова Татьяна Юрьевна

– Я не спрашиваю вас, почему вы подняли из архива такое старое дело, – сказала Искра Тимофеевна. – Но тогда всех допрашивали. И меня, между прочим, первую.

– Некий Львов – водитель такси… не помните такого из окружения Маньковской?

– Высокий такой брюнет… смазливый… она ему приплачивала. Он, бывало, приедет и за ней в квартиру поднимается, помогает ей одеваться, как лакей. А сам все по сторонам зыркает… У нее картины имелись ценные, так вот это через него они все в скупку ушли. И второй у нее был водитель – Витя, тот попроще, не такой наглый.

С периферии откуда-то.

– А ее племянник Матвей Маньковский?

– Матюшка Поляк? Мы его тут в доме так звали. Прохвост хороший он был и тоже смазливый… бабник…

– Он ведь без вести пропал?

– Эвка разве вам не говорила? Ее родители всегда считали, что ничего он не пропал, а просто за границу утек. «Выбираю свободу» – так это тогда называлось, – Искра Тимофеевна махнула рукой. – Спал и видел, негодник, как сделать ноги из Союза.

– Но на это ведь деньги нужны – для нелегального перехода границы, – заметил Елистратов. – А Маньковская как раз была ограблена, вы говорите.

– Никакого ограбления! Кольцо с изумрудом – единственное, что пропало. Захотели бы ограбить – шубы взяли бы, фарфор французский, серебро столовое и так по мелочи. Нет, это не ограбление, вы бы видели ее лицо – маска ужаса, словно она чего-то смертельно испугалась… словно увидела нечто…

– А кто после ее смерти получил квартиру? – спросил Гущин.

– А никто.

– Не племянник?

– При чем тут Матвей? Никогда бы она ему ничего не оставила, с какой стати? Она всегда хотела прописать в свою квартиру Эвку, младшую, как та совершеннолетия достигнет…

– Еву Комаровскую?

– Любимица ее была, такая бойкая девчонка, такая развитая не по годам. Только эти планы так и не сбылись. После похорон квартиру сразу Моссовет к рукам прибрал. Потом ее Большому театру вернули, там солист жил, пока в Америку не уехал, сейчас сдается иностранцам, из посольства какие-то гуси лапчатые…

– Ну так, и с этим пока выяснили, теперь давайте перейдем к происшествию недавнему, ночному, – Елистратов помолчал. – Я внимательно прочел рапорты патрульных вневедомственной охраны. Ваши показания, к сожалению, тогда не зафиксировали и…

– Вытурили меня в шею, иди, мол, бабка, на завалинке старухам ври, – Искра Тимофеевна покачала головой.

– Но показания, как бы это сказать… весьма спорные… странные… Я допускаю, что все вы там что-то слышали той ночью. Но описание… малореалистичное.

– А никто про это и не говорит, уважаемый, все как раз наоборот, – ответила Искра Тимофеевна.

– Но в таком случае этого просто быть не может, потому что… потому что не может быть никогда.

– Вы в бога верите?

– Иногда профессия заставляет. Поверишь.

– А верите в то, что мир наш многогранен и разнообразен… Вон по телевизору сериалы про природу показывают. Столько всяких тварей причудливых.

– Это ж природа – фауна и флора.

– А у дьявола тоже много обличий, – Искра Тимофеевна, дочь красного маршала, крепко оперлась на свою палку. – И вы правильно оба этих дела подняли из праха и соединили

в одно: убийство Августы и тот давний кошмар… там ведь трое в одну ночь смерть свою встретили… И, по слухам, их всех, как нашу Августу, за горло, пока не задохнулись, пока не посинели… Я когда увидела ее там, на постели, – эти выпученные глаза, этот животный ужас, что так и застыл в них, – я тогда еще подумала: дьявол побывал в доме, и он не успокоится, нет, он не успокоится, он продолжит убивать… А обличья его… Вы ведь в розыске работаете, всякого повидали, знаете, какую порой маску он себе выбирает – каждый раз новую, а суть одна. Зло. Смерть. Страдание. Боль. Вот и тут у нас то же самое.

– Искра Тимофеевна, а какой силы были эти странные звуки? Громкие? – спросил Гущин.

– Приглушенные стенами, но достаточно громкие, чтобы мы все – и ваши мальчики патрульные, и мы тут, старики в доме, все их слышали. И поняли, что они идут изнутри, оттуда, – Искра Тимофеевна кивнула на раскрытый балкон, на универмаг. – Там таится зло с тех самых пор, как оно осталось безнаказанным и неудовлетворенным.

– Но это же не все время происходило, правда? Вы тут всю жизнь живете рядом с универмагом. Это ведь не все время?

– Это началось весной, в марте… Близится годовщина той кровавой июльской тризны, и нам дают знать… Новый отсчет уже начат. Отсчет покойников. Там внутри притаилось зло.

– Пожалуй, нам в оперативных целях ничего не остается, как провести ночь в этом вашем универмаге, – усмехнулся Гущин.

– Не вздумайте этого делать. Вы оттуда не вернетесь.

– А я вас вот о чем еще хотел спросить, сейчас вспомнил… Вы знали знакомых Августы Маньковской, – Елистратов, видимо, решил повернуть беседу в более привычное для допроса русло. – Некий Шеин Борис…

– Нынешний хозяин универмага? Видела я его с балкона, как он приезжал. Изменился, раздобрел, вширь раздался, волосы утратил. Но я его все равно узнала, у меня память на лица – с лагеря. Хотите знать, кем он был для Августы в ее семьдесят пять? Всем. Не читали рассказ у Лескова, как старуха влюбляется в дрянного смазливого парня и теряет последний стыд? Так вот это про них. Его никто не знал в Москве, этого Борю Шеина, до тех пор, пока он не стал ее любовником, ее секретарем, ее сопровождающим, ее лакеем… А потом о нем узнала вся Москва, наша тогдашняя славная Москва, от нее теперь остались одни маленькие кусочки, одни старые ошметки, вроде меня… но кое-кто еще жив и помнит.

– Нет, вы как хотите, а я эту бабульку в виде свидетеля следователю прокуратуры не представлю, – объявил Елистратов устало, когда они спускались в лифте, расставшись с Сорокиной. – Бесполезно.

– Но она ведь правду говорит, не выдумывает, – возразила Катя. – Те звуки слышали разные люди, много людей.

– А в деле уголовном, которое, я надеюсь, когда-нибудь в суд пойдет… когда убийцу найдем, этот факт мы опустим. И не станем будировать и разглашать в дальнейшем. Идет, пресса? – Елистратов сверлил Катю взглядом.