Дурные приметы

Пронин Виктор Алексеевич

Анастасия?

Может быть, Анастасия.

Нет у него другой женщины, нет женщины, которая могла бы вмешаться в его жизнь и что-то в ней изменить.

Кроме Анастасии.

— Боже! — воскликнула Анастасия, увидев Евлентьева с цветами. — Никогда не видела столько астр вместе!

— Здорово, да? — разулыбался Евлентьев.

— Оно-то, конечно... Да только не к добру это... Чует мое сердце, не к добру.

— Это почему же?

— Знаешь, где бывает много цветов?

— На кладбище? — спросил Евлентьев

мертвым голосом.

— Да ну тебя! — отмахнулась Анастасия со смехом и убежала на кухню подбирать достойный кувшин для этой фиолетовой охапки. — На вокзалах, дурень! На вокзалах!

— И что из этого?

— К разлуке, Виталик, к разлуке... Примета такая. Ты считал их? Сколько штук купил?

— Сначала восемнадцать, но потом три добавил.

— Сам добавил или кто посоветовал?

— А это имеет значение?

— Имеет.

— Бабка подсказала... Которая цветами торгует.

— Это хорошо, — сказала Анастасия, устанавливая кувшин посредине стола.

— Это хорошо? — уже раздражаясь, спросил Евлентьев.

— Да ладно тебе! — Она чутко уловила его настроение. — Все хорошо, все прекрасно. Что там у Варламова?

— Батюшка с двумя красотками.

— Что за красотки?

— Прихожанки-активистки.

— А так бывает?

— Пойди посмотри, они, наверное, еще в мастерской.

— А Самохин? — Анастасия задала вопрос, словно подкравшись, погасив сначала евлентьевскую настороженность, готовность ответить легко и беззаботно.

— А что Самохин? — в свою очередь, спросил Евлентьев.

— Не звонил?

— Позвонит.

— Когда?

— Может быть, сегодня. Скорее всего сегодня.

— Что-то затевается? — невинно спросила Анастасия и переставила кувшин с астрами на подоконник.

Освещенные солнцем, они вспыхнули розово-фиолетовым пламенем, заиграли, заискрились. — Здесь лучше, да? — спросила Анастасия, прерывая затянувшееся молчание Евлентьева.

— Затевается.

— Если он позвонит... Ты дома?

— Да.

— Значит, ты ему дал свое «добро»?

— Нет.

— Послал его подальше?

— Нет.

— Трепыхаешься на ветру, как... как...

— Как старые кальсоны, — закончил Евлентьев словами, которые никак не решалась произнести Анастасия.

— А не исчезнуть ли тебе на месяц-второй? У меня на Украине есть берлога.

Неплохая берлога. На берегу Днепра. В городе Днепропетровске. В бывшем рыбацком поселке Мандрыковка... Раньше там жили рыбаки, а теперь браконьеры. Запрещено им ловить рыбу. Вредно это для экологии независимого государства...

В этот момент раздался звонок. Оба замерли, посмотрели друг на друга, но не пошевелились. Звонок прозвенел раз, второй, третий... И замолк.

— Это он, — сказал Евлентьев.

— Думаешь, отвалился?

— Сейчас перезвонит.

— Может быть, я возьму трубку? Скажу, что тебя нет,

а?

Евлентьев молча покачал головой и подошел к телефону. И тут же прозвенел звонок.

— Привет, старик! — сказал Самохин. — Что нового в жизни?

— Ельцин и Мосхадов обменялись горячими, любвеобильными поцелуями.

Телевизионные обозреватели заверили меня, что окончилась четырехсотлетняя вражда между двумя великими народами — чеченским и русским...

— Это прекрасно!

— Скажи мне, Гена... Вот ты вращаешься в крутых банковских кругах, а сейчас все решения принимаются в банках, а не в Кремле... Как могла уйти из Чечни наша армия, оставив в рабстве, в чеченских подвалах тысячи своих выкраденных солдат?

Ведь могли твердо сказать — уйдем, когда выпустите из подвалов всех наших солдат! Могли?

— Видишь ли, старик, подобные решения принимаются в других банках. В моем банке принимаются другие решения, как ты того и желаешь, твердые и решительные.

Я готов тебе об этом доложить. А ты? Готов?

— Да, — сказал Евлентьев и понял, что это прозвучало куда более многозначно, нежели могло показаться случайному человеку, услышавшему их разговор.

— Это прекрасно! — повторил Самохин. — Повидаться бы, а?

— Буду через пятнадцать минут.

— Это прекрасно! — в третий раз воскликнул Самохин, но большой радости в его голосе не было. Колотит мужика, понял Евлентьев. Не один он скулит, скулят и те банкиры, которые готовы заплатить ему неплохие деньги за то, чтобы он убрал с дороги их бывшего сотоварища и собутыльника.

На экране телевизора бесновалась молодая американка, заклеив себе одно очень важное место каким-то потрясающим пластырем с крылышками, она уговаривала всех последовать ее примеру и заклеивать себе это самое место только пластырями с крылышками. Звук Анастасия убрала, поэтому девица вынуждена была усиленной жестикуляцией и срамными телодвижениями убеждать в преимуществах замечательного пластыря. Потом появилась толстая баба, у которой, как выяснилось, хронический запор, потом мужик с перхотью, потом девица с прыщами, жиреющая красотка, а под занавес, когда все они благополучно избавились от своих недомоганий, опять прозвучал призыв почувствовать вкус Америки, вкус устойчивый и чрезвычайно привлекательный.

Я пошел, — сказал Евлентьев, убедившись, что выжили, обрели личное счастье — баба с запором повисла на мужике с перхотью, а прыщавую повел на дискотеку какой-то тип, с детства страдающий кариесом. Одна только жирная баба продолжала в одиночестве трястись и вибрировать, опутанная ремнями, присоединенными к мощному мотору, который и содрогал ее до полного сексуального изнеможения. — Ты уже почувствовала вкус Америки?

— Да, — кивнула Анастасия. — Я очень явственно его ощутила, когда ты разговаривал с Самохиным.