Дурные приметы
Шрифт:
— Его надо хлопнуть, другого выхода просто нет, — повторил Самохин без выражения, повторил, глядя в пространство, похоже, просто заполненное этим отвратительным типом, которого он собирался убрать, чтобы снова видеть просторное небо, синеву поднебесья, белизну облаков. — Его надо замочить. И я готов тебе сразу отвалить десять тысяч долларов.
Услышав предложение Самохина, Евлентьев встревожился. Да, он ожидал чего-то похожего, но такое... До этого он в своих предположениях не доходил. Он понимал, что отказать Самохину будет тяжело, тот всегда может напомнить о деньгах. Но, с
Однако после того, как Самохин назвал цену, Евлентьев немного успокоился, он даже почувствовал некоторое превосходство. И было еще одно, еле уловимое чувство, где-то в самых затаенных уголках евлентьевской души забрезжил просвет.
Евлентьев и сам не смог объяснить, что именно в нем возникло, но, не зная еще сути зарождающегося решения, он понял, что не отвергнет предложения.
Слова, которые он произнес, были неожиданными и для него самого.
— Гена. Во-первых, десять тысяч — это несерьезно. Я немного знаком с расценками. В доме отдыха, куда ты запихнул меня однажды, нам о многом говорили...
— Сколько ты хочешь?
— Я о другом... Это известный человек?
— Он широко известен в узких кругах. Ты никогда о нем не слышал. Могу назвать... Назвать?
— Не надо.
— Могу дать аванс.
— Не надо.
— Если хочешь, вообще расплачусь вперед!
— Нет, Гена, нет. Скажи... Все это дело затеял ты один?
Самохин промолчал.
— Сколько вас? — спросил Евлентьев.
— Несколько.
— И все обо мне знают?
— О тебе не знает никто. Потому что я прекрасно понимаю — это единственный шанс уцелеть мне самому.
— А у меня такой шанс есть? — спросил Евлентьев, глядя на астры у входа в метро.
— Да.
— Не понял? — Евлентьев повернулся к Самохину-В каком смысле да? Если я убегу от органов, то я не убегу от тебя, от твоих приятелей, которые так обиделись на несчастного... Как там его?
Самохин долго молчал, барабанил пальцами по приборной доске, сопел, показывая, как он обижен оскорбительным предположением Евлентьева.
— Значит, так, старик, — наконец произнес он. — Может быть, это покажется тебе слишком уж зловещим, но дело в том... Дело в том, что если все кончится хорошо... Если все кончится хорошо...
— То ты подберешь мне еще одну сволочь?
— Можно и так сказать. Поэтому и я, и остальные ребята очень заинтересованы в том, чтобы у тебя все получилось чисто и гладко. Не надо, старик, меня подозревать... Мы с тобой крепко завязаны. Если начнется следствие, они в первый же день установят наше с тобой общее прошлое... Соседство, учеба, девочки...
Даже если они ничего не докажут, я буду замаран и навсегда вычеркнут из нашего списка.
— Из какого такого списка? — настороженно спросил Евлентьев, опасливо покосившись на Самохина.
— Ну, скажем... Из списка банкиров. Из списка людей, которым можно доверять, на которых можно положиться, с кем можно иметь дело. И так далее. А эта гнида, это дерьмо собачье... Тебе все грехи простятся,
Евлентьев молча наблюдал жизнь Савеловского вокзала. Подходили и отходили автобусы, где-то справа, еле видимые в просвете между киосками, проносились поезда, бежали люди с сумками то к автобусам, то к электричкам. У бабок покупали астры, понемногу покупали, по несколько штук, и странно, именно эти скромные покупки почему-то задевали Евлентьева, ему казалось, что астры можно покупать только ведрами, только охапками. Хоть бы один купил большой букет, хоть бы один — для Евлентьева это стало почему-то важным, он ждал такого покупателя, как хорошую, счастливую примету. Но его все не было, а покупки мелкие по три, пять цветков казались ему приметой дурной.
— А почему бы вам не обратиться к профессиональным ребятам? — спросил он у Самохина.
— Хочу дать тебе хорошо заработать, — усмехнулся Самохин.
— Нет, Гена... Не надо мне таких заработков... Я серьезно спрашиваю.
— Хорошо... Видишь ли, Виталик, связываться с профессиональными ребятами, как ты их назвал... Опасно. Это обоюдоострое оружие. Беспредел. Кто поручится, что они не пойдут к этой сволочи и эта сволочь попросту их перекупит, заплатит вдвое, втрое больше и они хлопнут меня? Ты поручишься?
— И так, значит, бывает, — обронил Евлентьев озадаченно.
— Только так и бывает. А если иначе, то только так, как у нас с тобой.
— А как у нас с тобой?
— Давняя дружба, назовем это дружбой, если ты не возражаешь...
— Не возражаю.
— Давнее знакомство, если уж точнее... У нас с тобой было кое-что в прошлом... Мы сотрудничаем. Мы завязаны друг на друге. Я не могу допустить, что ты пойдешь к этому дерьму торговаться. Ты не тот человек.
— А какой я человек?
— Старик, не заставляй меня говорить фальшивых слов.
— Говори искренние! — рассмеялся Евлентьев.
— Извини, но так уж сложилось в нашей жизни... Слова искренние, доброжелательные кажутся фальшивыми. А когда матом кого кроешь — вроде от всей души. Пошлешь кого-то подальше, никто не усомнится в твоей искренности. А начинаешь что-то хорошее о человеке говорить... Получается кавказский тост. Но я скажу, раз уж ты этого хочешь... В тебе, старик, есть порядочность. Ты не продажный. Я это очень остро чувствую. Деньги ты у меня брал, но не попросил ни пазу. Ты ни разу не сказал, что даю маловато, не пожаловался на какие-то свои трудности, а я ведь знаю, что без них не бывает. Я банкир, я знаю, зачем люди рвутся ко мне в кабинет, за деньгами рвутся, за большими деньгами. А тебе и в голову не пришло, что я могу дать тебе денег на киоск, на магазин, чтобы открыть свое дело... Ты ведь мог организовать бригаду разносчиков по электричкам, забегаловку какую-нибудь открыть... Я все вижу, старик.