Дурные приметы
Шрифт:
Приподнявшись, он увидел прямо перед собой окна, которые и показывал ему два дня назад Самохин. Окна были задернуты шторами, и сквозь них пробивался лишь тусклый, еле заметный свет. В квартире не спали, но это не имело для Евлентьева слишком большого значения. Ему нужно было выполнить порученное дело, и он его выполнит.
Может быть, недостаток опыта сыграл свою роль, может быть, безоглядная уверенность, что все обойдется, но Евлентьев почти не чувствовал волнения.
Машина стояла за углом, мотор еще не успел остыть и заведется от одного прикосновения ключа,
Сунув руку к поясу, он нащупал пистолет. Он был прохладным, но не холодным, нет. Евлентьев не ощутил никаких особых чувств, он просто прикинул расстояние, положил руку с пистолетом на крышу ракушки, осмотрелся. Пришла та уверенность, которую он испытывал совсем недавно в доме отдыха.
Там у него все получалось, должно получиться и здесь.
Вдруг колыхнулась штора за окном, которое ему необходимо было расстрелять.
Похоже, кто-то из жильцов выглянул, осмотрелся и поплотнее задернул штору.
Естественно, никто не будет стоять в первом часу ночи перед задернутой шторой, и стрелять можно было в полной уверенности, что задание он не перевыполнит.
— Ну ладно, — негромко проговорил Евлентьев. — Авось, — повторил он словцо, сказанное недавно Анастасии.
Ствол пистолета тускло мерцал в слабом свете редких фонарей, немногих светящихся окон. Прицелившись, Евлентьев убедился, что нужные окна вполне доступны и по расстоянию, и по отсутствию помех. Ветви разросшегося клена оказались чуть в стороне, и это тоже было кстати. Он передернул затвор, сдвинул кнопку предохранителя. Теперь уже ничто не могло помешать ему выполнить маленькую просьбу лучшего Друга, банкира и красавца.
Первый выстрел прозвучал неожиданно для самого Евлентьева. Но он же снял напряжение. И Евлентьев, уже не обращая внимания ни на что вокруг, сделал еще несколько выстрелов. Спокойно, прицельно, сосредоточенно.
Нажав курок в очередной раз, он услышал лишь слабый металлический щелчок. И только тогда понял, что патроны кончились, что выпустил он, оказывается, всю обойму, причем удачно выпустил, ему хорошо было видно, что все пули легли в цель, что все три окна оказались поврежденными, он услышал даже слабый звон стекол, разбивающихся об асфальт.
Шторы за окном дергались и колыхались. Одна из них от пуль сдвинулась в сторону, и из окна ударил яркий свет. Но он тут же погас. Видимо, жильцы бросились к выключателям и погасили свет.
После этого Евлентьев, не задерживаясь ни секунды, не оглядываясь по сторонам, не приседая и не прячась, вышел из гаражей и быстрой, но сдержанной походкой, не испытывая даже желания сорваться на бег, пересек освещенное пространство перед аркой, вошел в ее тень и только тогда оглянулся.
Все было спокойно. Никто не возник в свете фонаря, никто не пытался его преследовать.
— Это хорошо, — сказал Евлентьев вслух и, сунув пистолет под мышку, вынул из кармана ключи, открыл дверцу машины, стараясь делать это медленнее, еще медленнее. Но не потому, что форсил, нет. Он знал, сколько времени уходит на судорожное, паническое тыканье ключа в скважину,
Дверь открылась.
Выдернув ключ из замка, Евлентьев нащупал другой ключ и вставил его в замок зажигания. Машина завелась легко и уверенно. Тут же, уже не медля, он тронулся с места. Секунд через тридцать-сорок Евлентьев был уже на Кутузовском проспекте. И хотя редкие машины мчались со скоростью не меньше ста километров, обгоняя и покрикивая на него нервными гудками он шел где-то около семидесяти, в третьем ряду от осевой линии.
Вряд ли прошло три-четыре минуты, а он уже миновал Триумфальную арку, свернул вправо и, развернувшись в тоннеле, поехал в обратную сторону. Теперь он уже торопился с окраины, из Подмосковья, ближнего или дальнего.
Бывает, подзадержался мужик, торопится домой.
Миновав Киевский вокзал и оказавшись уже на мосту, Евлентьев спохватился — пистолет все еще торчал у него под мышкой.
— Ни фига себе! — воскликнул он изумленно. — Ни фига себе, — повторил уже озадаченно.
Его предупреждали о том, что в подобных случаях человек часто не соображает, что делает, какие ошибки, какие непоправимые оплошности может совершить. Притормозив и прижавшись к правому ряду, почти царапая колесами бордюр, Евлентьев опустил стекло и, взяв пистолет за ствол, с силой швырнул его через перила. Всплеска он не услышал, потому что тут же прибавил скорость и через десять-двадцать секунд выскочил на Садовое кольцо.
Теперь уже никто не сможет доказать, что он был в том дворе, что стрелял по окнам, никто, даже если Самохин укажет на него пальцем, назовет все обстоятельства...
Недоказуемо!
Остались, правда, частицы пороха на правой руке, осталась на подошвах грязь из той щели между гаражами, осталась невидимая связь между Самохиным, хозяином расстрелянной квартиры и Евлентьевым, но все это нечто косвенное, неуловимое и опять же недоказуемое. Порох он смоет через двадцать минут, подошвы тоже надо будет почистить, хотя вряд ли возможно очистить их так, чтобы не осталось совершенно никаких следов, но все это чепуха, все это, ребята, манная каша по белой скатерти!
Последние слова Евлентьев произнес вслух, как раз когда с Триумфальной площади сворачивал вправо, на Тверскую, к Кремлю. Не надо было ему туда ехать, не надо было, но как-то уж быстро он расслабился, а знал ведь, твердо знал, что нельзя, что расслабиться он имеет право только через неделю, не раньше. Неделю он еще будет находиться в шоке, в том шоке, когда невольно совершаешь, сам того не замечая, поступки глупые и опрометчивые, когда в опьянении удачей начинаешь нести чушь, заигрывать с судьбой, поддразнивать ее, подшучивать над ней...