Дурные приметы
Шрифт:
— Та история заглохла?
— Она не скоро заглохнет, если вообще когда-нибудь заглохнет полностью, — проговорил Самохин с заметной назидательностью. — Но и продолжения не получила.
Пришлось немного поработать. Хотя труп... — Самохин помолчал, — труп все еще висит на тебе, — Представляю, — ответил Евлентьев, хотя понятия не имел, на что намекает Самохин, какую такую работу ему пришлось проделать.
— Что-то ты не очень разговорчивый, а?
— Отвык за десять дней.
— Что же, и поговорить было не
— Разговоры там не поощрялись.
— Ах да... Я и забыл.
Машина въехала на разбитые дороги Дорохова, некоторое время ковыляла по колдобинам, которые всегда появлялись после зимы. Пересекли железнодорожный переезд, вскоре свернули на Минское шоссе, налево, к Москве.
— Твой банк в порядке?
— Да, — кивнул Самохин. — В порядке. Хотя возникли некоторые настораживающие моменты. Неприятности появились.
— Преодолимые?
— Да, преодолимые. С твоей помощью. Отдохни пока несколько дней, с девочкой своей пообщайся, к людям привыкни, к городу... А то, я вижу, в лесах ты маленько одичал... А потом встретимся, поговорим. Есть о чем поговорить.
— Накопилось? — спросил Евлентьев, не отрывая взгляда от дороги.
— Есть немного... Вы там хоть последние известия слушали?
— Не до того было. Да и неинтересно. Главное я знаю, а подробности меня угнетают.
— Что же главное?
— Главное — это без подготовки, навскидку попасть в голову с пятидесяти метров.
— О Боже, — простонал Самохин. — По-моему, десять дней в лесу для тебя многовато.
— Нет, ничего... В самый раз.
— Хочешь повторить?
— Нет смысла. Я хорошо успевал, усвоил всю программу... Руководство дома отдыха было довольно моими успехами. Мне предрекли большое будущее.
— Если не сядешь, — жестковато усмехнулся Самохин.
— Правильно, они тоже так сказали... Говорят, далеко пойдешь, если, конечно, не сядешь. Они это всем говорили. И все соглашались. Мы там мало общались, но единение было полное. И духовное, и нравственное, и социальное.
Самохин внимательно посмотрел на Евлентьева, но ничего не произнес. Ему нечего было сказать. За словами приятеля стояло нечто такое, чего он не знал, но чувствовал — это не блеф. Евлентьев и в самом деле изменился, но Самохин еще не мог просчитать, в какую сторону, насколько. И как вести себя, не знал. И потому замолчал до самой Москвы, до Савеловского вокзала.
Уже пристроившись в ряд машин на площади, Самохин попридержал Евлентьева, собравшегося выходить.
— Подожди, старик... Разговора у нас с тобой сегодня не получилось...
Может, и к лучшему. Приходи в себя, выздоравливай.
— Я выгляжу больным?
— Нет, выглядишь ты прекрасно. Я о другом... Нам есть о чем поговорить.
— Догадываюсь.
— Это хорошо... Вот возьми. Я ведь обещал тебе гонорар за лесные испытания, — Самохин вынул из внутреннего кармана и положил Евлентьеву
— Балуешь, Гена, — усмехнулся Евлентьев, но деньги взял. Вся его предыдущая жизнь, бестолковая, суетная и нищая, приучила подчиняться старой поговорке: дают — бери, а бьют — беги. Когда ему предлагали деньги, он их брал, стараясь не задумываться над тем, когда и чем придется расплачиваться. — Так балуешь или приучаешь?
— К чему? — насупился Самохин.
— К хорошей жизни.
— К этому никого приучать не надо. Все уже приучены. Изначально. До рождения. Звонить мне не надо, сам тебя найду.
— Недельку даешь?
— Пусть будет неделька... После майских праздников встретимся.
— Майские праздники долгие, — Евлентьев вопросительно посмотрел на приятеля.
— Встретимся, старик, не переживай. Будь здоров.
— До скорой встречи!
Евлентьев вскинул на плечо сумку и, не оглядываясь, зашагал прямо к подземному переходу, темному и захламленному, к переходу, который вывел его прямо к квадратной арке. Дворами, мимо мусорных ящиков и завалов хлама, собранного жильцами после растаявшего снега, Евлентьев вышел на улицу Правды.
Идти ему оставалось всего несколько минут.
Анастасия открыла дверь, некоторое время молча смотрела на Евлентьева, будто пыталась найти в нем перемены, потом пропустила в прихожую, закрыла дверь и только тогда приникла к его груди. Это было для нее настолько необычно, что Евлентьев растерялся.
— Ну ты даешь, — бормотал он. — В целости, можно сказать, и в сохранности вернулся...
— Молчи, Виталик, молчи.
— Ни вражеская пуля не настигла, ни бандитский нож...
— Говорю же — молчи!
— Весел, румян, влюблен...
— Боже! — Анастасия отшатнулась и посмотрела на него почти с ужасом. — От тебя же... Ты же весь порохом провонял!
— Из горячей точки вернулся, — улыбнулся Евлентьев.
— Ты был на войне?!
— Ну... Вообще-то это был дом отдыха... Немного своеобразный, но я там и в самом деле отдохнул. Там, понимаешь, разные виды спорта выбирали... Мне досталась стрельба.
— От тебя несет порохом, в глазах смертная тоска, а под ногтями, наверное, запекшаяся кровь невинных жертв! — рассмеялась и Анастасия. — Раздевайся, буду кормить.
Когда Евлентьев, сбросив куртку, заглянул в комнату, то увидел накрытый белой скатертью стол, в центре которого серебрилась бутылка шампанского, из узкой вазочки торчали три алые розы — наверняка тысяч по пятьдесят за них отвалила Анастасия, подумал он и только тогда вспомнил про деньги, которые дал ему Самохин на вокзале. Он вернулся в прихожую, вынул из куртки деньги, всмотрелся в них. Тридцать стотысячных купюр были совершенно новыми, они, похоже, еще не успели побывать в обороте, Евлентьев оказался их первым хозяином.