Дурная мудрость

Мэннинг Марк

Снова на материке. Едем на юг той же дорогой, но уже в другом жизненном измерении и в другом времени, чем когда мчались в противоположную сторону меньше суток назад. Южное небо уже окрасилось розовым и золотым. Идет снег, легкая поземка игриво скользит по дороге. Свет смещается. Мы останавливаемся и наблюдаем, как солнце тает за горной грядой вдали.

При свете дня эта дорога утратила весь свой погибельный сатанинский флер. Но, с другой стороны, теперь видно, какая она опасная: обрывы с отвесными стенами, море в двухстах ярдах внизу, никаких защитных барьеров по краю дороги… это не порождение воспаленного разума, захваченного иллюзорными кошмарами. Это реальность. Даже Гимпо, это понимает и едет уже не так лихо, как вчера вечером.

Я

волнуюсь за Элвиса. А вдруг Тунец про него забудет? Вдруг придет ее босс, увидит под стойкой икону и выкинет ее в мусорку вместе с моей недоеденной курицей, запеченной в микроволновке?

Темные тучи, похожие на черную дымку. Далекие острова – как полярные миражи. Над морем парят орланы. Как мы закончим эту книгу? Z сидит – пишет. Что, интересно, он пишет? Какие видения его посещают? Я пишу про цвет снега: тысяча оттенков розового, оранжевого и бирюзового. Потом я все это отредактирую. Хочется написать что-нибудь очень сильное, что потрясет все основы: некое откровение, которое уже навсегда изменит ход истории – а я пишу про цвет снега. Всегда хотел написать книгу без описаний природы: все внимание сюжету и сути. Описания природы – это, конечно, красиво, но кому интересно читать про цвет снега? Нет, читателю нужен экшен: ебля, убийства, наркотики.

Сегодня без наркоты. Дилер куда-то пропал, Похитив мои мечты.

Напеваю эти строки из песни «Herman and his Hermits» (средний возраст музыкантов – семнадцать лет девять месяцев, как мне сказала сестра). Перечитываю свои записи за последние двадцать четыре часа; нахожу несколько мелких обманов. Я не пинал стул и не опрокидывал стол. Просто хотел показать, как я зол. Хотел представиться круче, чем есть.

Это как те чрезмерные выразительные словечки в неправильной устной речи или орфографические ошибки в письменной. В школе у меня всегда было плохо с орфографией. Я писал хуже всех. После каждого диктанта училка зачитывала мои «перлы» перед всем классом, и все надо мной смеялись. Так что теперь я, наверное, мстю за свои тогдашние унижения. По прошествии стольких лет. И мстя моя страшна. Я пишу книгу. Пишу по-своему. В той манере, которую мои школьные учителя никогда не одобрят. В той манере, которую они органически не выносят. Но которая всегда нравилась мне. И еще мне всегда нравилось использовать красиные и странные слова – от Шекспира, Мильтона и Библии до Керуака, Ларкина и Бернса, – но мне всегда ясно давали понять, что мне даже пытаться не стоит что-то такое изображать. Но теперь я пытаюсь что-то такое изобразить, и я знаю, что у меня получится. Обязательно. Так что на хуй словарь: я буду верен этим простым словам, повторенным уже столько раз. Я не буду изъебываться и стремиться к чему-то большему. Это значило бы уподобиться моим школьным учителям: желчным, обиженным жизнью мизантропам (как раз вчера Z разъяснил мне значение этого слова). Или, может, я просто пытаюсь выжать из вас сочувствие – завоевать симпатию читателей, изображая из себя этакого скромного парня.

Мы даже как-то и не заметили, как проехали Тоннель судьбы.

Время семнадцать минут третьего. А небо уже начинает темнеть. Крошечная рыбацкая лодка тихо покачивается на воде. Фонарик на палубе освещает одинокого рыбака: простая душа в трудах праведных зарабатывает на жизнь. Низкорослые серебряные березки в низине – первые растения, которые встретились нам за последние дни. А кажется, будто за месяцы. Фары на мгновение высвечивают из сумрака одинокую фигурку, что бредет вдоль дороги. В руках – пакеты с покупками. Откуда она взялась? Куда идет? Такая странная в лунном свете – как будто нездешняя.

«А если выполнить все это в форме классического музыкального произведения? Запечатлеть все увиденное в виде словесной симфонии, ну, или хотя бы тональной поэмы для голоса?» – мысль появляется и исчезает, прежде чем я успеваю ее продумать.

Играет радио. Норвежская версия

«Ob la di, Ob la da». Пытаюсь уловить перевод ключевой фразы «Life goes on, yeah», «Жизнь продолжается, ara» – но ничего не выходит. Потом – Майкл Джексон. «Еще маленький для любви», «Too Young to Love». Наверное, из его самого путаного периода: уже после «Пятерки Джексонов», но еще до «Off the Wall». «Got to Be There», «Ben» и «Ain't No Sunshine» – они все из этого периода, и это, наверное, самое лучшее, что есть у Джексона. Вокальное исполнение в «Ben» – это вообще бесподобно.

В Лакселве мы заезжаем в какой-то пустой отель, где работает ресторан. Берем тефтели с картошкой. Нас обслуживают две сестры, которые откровенно хихикают, глядя на нас. Не могу даже с полной ответственностью написать: «Они смеялись над всем, что есть в мире возвышенного и великого», – сам знаю, что выйдет неубедительно. Скучно. Чтобы как-то встряхнуться, мы с Z вспоминаем Кейта Ричардса: как он не нашел Потерянный Аккорд, как предлагал лапландскому шаману четыре миллиона долларов наличными, но все равно ничего не добился. Разговор переходит на Оскара Уайльда: как он принял Гимпо за Бози.

Я еще не говорил, что в «Independent» однажды опубликовали карикатуру Z? Оскар Уайльд разговаривает по телефону. И подпись: «Бози, это я. Я отсидел за содомию». Я так и не понял, что в этом было смешного, но как-то вечером я шел один по какой-то незнакомой улице, и у меня в голове вдруг возникла эта самая фраза: «Бози, это я. Я отсидел за содомию», и я хохотал как безумный. Никак не мог остановиться.

Ресторан абсолютно пустой. В углу – маленькая сцена. На сцене – ударная установка, двойные басовые барабаны, во всем своем великолепии. На барабанах написано: «Жаркий рок». Тут же стоят усилители, прочая аппаратура. Можно только догадываться, какую музыку играет этот «Жаркий рок». Может быть, они пишут собственные эпические рок-гимны, черпая вдохновение из белых полярных снегов и здешних легенд и мифов, а может быть, просто перепевают «Иммигрантскую песню» Led Zeppelin. А может, все еще хуже, и эти ребята играют стандартный репертуар всех кабацких групп по всему миру: хиты «ZZ-tор» и «Van Haien».

Мы с Z обсуждаем трагедию Рока. Почему слова «грустный», «печальный», «тоскливый» постоянно присутствуют в текстах, буквально у всех? Что это значит? Потом Z спрашивает, кто, на мой взгляд, величайший поэт из ныне живущих. Он знает, что я отвечу: Тед Хьюз. А я знаю, что сам Z считает, что это Уильям Берроуз. Так что все это выливается в неизбежный и предсказуемый спарринг «естественный человек» против «дороги чрезмерности, что ведет к дворцу мудрости». Но в одном мы с Z согласны: оба наших любимых современных поэта раскрылись как настоящие мужики и творцы, только когда потеряли жен, которые обе умерли скверно и безвременно. Может быть, мертвые жены – это именно то, что нам нужно, чтобы творить подлинную поэзию?

Разговор выдыхается. Мы все дружно идем на поиски сортира. Находим. Делаем свои дела. Выходим из ресторана. В вестибюле – тихо и пусто. Высоченные резиновые растения, громадные пластиковые диваны. Стены расписаны непонятными фресками, не поддающимися описанию. Выходим на улицу сквозь двери из дымчатого стекла. Зачем здесь отель? Кто вообще сюда ездит? Вопросы тускнеют и блекнут. Гимпо бегом возвращается в ресторан, чтобы расплатиться по счету. В последний раз вижу, как хихикают официантки, которые сестры. Тефтели с картошкой были вкусные.

Едем дальше на юг, сквозь зону военных учений. Темнота, тишина. Радио тихонько потрескивает. Z сидит впереди, вертит ручки настройки: ищет Радио-Мафию, которой нам всем так отчаянно не хватает. Радиостанции включаются на считанные секунды и пропадают.

Луна. Луна очень хорошая: полная, круглая, – изливает на землю свою серебристую магию, превращая пейзаж верной смерти в диснеевскую страну зимних чудес. Упомянутые уже столько раз сосны под шапками белого снега, замерзшие озера и горы – все омыто искрящимся лунным светом.