Дурная мудрость
Шрифт:
Оно чернело среди взвихренного снега, словно обитель демонов Ада. Гимпо достал свой фотоаппарат и сделал несколько снимков. Вдоль дороги стояли черные с желтыми щиты с изображением черепов со скрещенными костями, злобных типично арийских лиц и весьма выразительных восклицательных знаков.
Наверное, это какой-нибудь туристический летний лагерь. Кафе открыто. Мы – единственные посетители.
Мутноватое место – все тот же пакостный постмодернизм. Жалкая имитация фактории на Юконе времен золотой лихорадки – я, кстати, так и не понял, какая связь между лапландской глубинкой и приисками на реке Юкон, – где продаются старомодные
Бесшумно, как ветры, пущенные самой смертью, и сталь же внезапно из темноты вырвался сгусток живой черноты и повалил Гимпо на пол. Злобный собачий оскал, острые зубы, в желтых горящих глазах – вожделение к убийству. Ротвейлер. Блядь. Внушительная зверюга. В жизни не видел такого большого ротвейлера. Из сумрака выступили три человеческие фигуры с автоматами наперевес: они что-то пролаяли на немецком застывшему в ужасе Гимпо. Тридцать, если не больше, зловещих теней окружили машину. Теперь, когда они подошли ближе, я разглядел красные повязки на рукавах и серебряные знаки различия. Этого я и боялся: нацисты.
Где-то играла музыка. Музыка, надо сказать, жутковатая. Высокий голос, режущий по ушам, приказал нам выйти из машины. Билл обернулся ко мне и сказал:
– Я разберусь с ними, Z. Я родился в Германии. Я знаю немцев.
Он вышел из машины и обратился к нацистам на беглом немецком. Говорил он уверенно и с достоинством. Но самый высокий нацист вдруг зарычал, словно взбесившись, и вломил Биллу прикладом в плечо. Билл упал. Меня грубо схватили за волосы, вытащили из машины и уложили рядышком с Биллом каратэшным ударом ногой в лицо. Ногой, надо отметить, обутой в высокий, подбитый железом ботфорт. Так что нос мне сломали на раз. И еще я заметил, что эти нацисты – все женского пола.
Потом я отрубился, а когда малость очухался и снова начал воспринимать окружающую реальность, сразу же оценил свое незавидное положение: я был полностью голый, стоял, прикованный к стене в каком-то темном подвале, с толстыми проводами, присоединенными к яйцам. Из-под стальной двери в соседнюю камеру сочился свет – вернее, свет не сочился, а мигал синими вспышками. До меня доносился свирепый электрический треск и пронзительные вопли истязаемого бабуина, вот только вопил бабуин с подозрительным шотландским акцентом, от чего меня обуял леденящий ужас. Воздух снова взорвался электрическим треском, за которым последовала очередная порция гаэльского воя. В ноздри ударил едкий запах горящей плоти. Эти нацистские сучки пытали моего кельтского друга. Снова – треск электричества, а потом – тишина. Оглушительная тишина. Я слышал, как бьется кровь у меня в висках: пронзительный белый шум. Мой бешеный пульс отдавался вибрацией по полу.
Сейчас здесь уныло и пыльно, но я уверен, что летом лагерь озарится улыбками и оживет радостным детским смехом. Идеальное место для семейного отдыха. Кейт с Джеймсом тут бы понравилось, да и мне самому, как отцу, было бы даже прикольно рассказать своим детям о том, как старатели намывали золото на время золотой лихорадки.
Стальная дверь распахнулась, и вошли две нацистские стервы – статные, видные девки ростом под шесть футов, в полном гестаповском облачении, с моноклями и дуэльными шрамами. Щелкнув высокими каблуками своих ботфортов, они встали по стойке смирно с двух сторон от двери. Последней вошла ослепительная красотка, тоже в шесть футов ростом.
Она подошла ко мне и приподняла мне подбородок набалдашником на рукояти своего хлыста для верховой езды. Я чувствовал запах «Шанели» и озона. У нее были яркие голубые глаза: кислотно-голубые. Она выдохнула сигаретный дым мне в лицо – сквозь влажные порнографические губы.
– Ну что… – сказала она, лаская мне яйца рукой в хирургической перчатке. Мой член, узревший Медузу, обратился в гранит. Она принялась возбуждать меня, игриво водя языком по моему левому соску, а потом вдруг резко отпрянула и рассмеялась. Я завопил – 96 децибел абсолютной агонии, – когда мой член буквально взорвался болью. Искры посыпались, как фейерверк. Голубоглазая стерва взялась за рубильник и увеличила напряжение. Мой член дергался, словно взбесившийся отбойный молоток, яйца стали как два пылающих солнца, готовые вспыхнуть новыми звездами; из глаз у меня били синие молнии.
Она выключила свою адскую машину так же внезапно, как и включила, и я уставился в ужасе на свой дымящийся член, похожий теперь на обуглившуюся сосиску.
– Ну, что, красавчик-шпион, тебе понравилась моя сексуальная игрушечка?
– Я не шпион, тупая ты сука! – я выплюнул ей в лицо сгусток зеленой мокроты. Мне хотелось ее убить. Она хлестнула меня кнутом по измученному обожженному члену и рассмеялась, когда я завопил от боли. Потом она снова включила свою машину, и мой член взорвался двумя синими молниями. – Я, бля, исследователь! Полярник! Я собираюсь спасти… ААААА!.. мир!..
– Ты что, правда, думаешь, что я тебе поверю, мерзавец французский?! Шпион! – Она плюнула мне в лицо и еще увеличила напряжение. Боль была неописуемая.
Теперь нацистская доминатрикс возбудилась уже не на шутку. Она смеялась как безумная и неистово мастурбировала, натирая себе рукой между ног. Я целиком погрузился в себя, пытаясь найти в себе некие сокровенные первобытные силы, чтобы сразиться с этой пронзительной болью, что терзала мои гениталии. Я на удивление быстро взял себя в руки и даже сказал:
– Слушай, детка, выключи свой агрегат, и я покажу тебе, что такое настоящее веселье.
Моя мучительница замерла на секунду, и я уже испугался, что она сейчас психанет – и пипец, но она все-таки выключила машину и уставилась на меня, прищурив свои голубые глаза. В ее взгляде читалось жадное предвкушение, которое заметно смягчило ее жесткие тевтонские черты.
– Ну ты, парень, даешь! – она аж присвистнула от восхищения. – Только что получил в причиндал 2000 вольт и пристаешь ко мне с гнусными предложениями, как будто мы в ночном клубе.
– Котик мой, – продолжал я уверенно. У меня в голове уже почти сложился злодейский план. Нет, все-таки я жутко умный. Иногда сам себе поражаюсь. – Ты глянь на мои татуировки. Я не боюсь боли. Я из Йоркшира, а йоркширцы – крутые ребята, круче всех в Англии.
– Снимите с него кандалы, – велела она двум девицам у двери.
Я ее сделал! Z знает, чего хотят женщины, даже если они сами этого не знают.
– Комманданте Марлен… – протянула с сомнением одна из нацистских сучек.
– Выполняйте приказ! – рявкнула Комманданте, злая, что твой ротвейлер. Даже, наверное, злее ротвейлера.