Дураков нет
Шрифт:
– Винсу придется кого-то взять. Он же не будет ждать тебя вечно.
– Будет. – Джейни ухмыльнулась. – Он влюблен в меня как мальчишка.
Рут задумалась. Наверное, это правда, решила она.
– Что ж, могло быть и хуже. Винс человек хороший. Он тебя не обидит.
– Он уже старый, мама.
– Он моложе меня.
– Да уж… – Джейни подошла к дивану, подхватила Тину на руки, потерлась носом о носик малышки. – Мамочка ненадолго уйдет, Куриные Мозги. Веди себя хорошо, слушайся бабушку.
– Она-то слушается, – заметила Рут. – Ты тоже веди себя хорошо.
– Бабушка никогда не вела себя хорошо, – указала Джейни, – а я почему должна?
– Чтобы не кончить, как бабушка? – предположила Рут.
Джейни посерьезнела, хотя лицо ее, к досаде Рут,
– Даже не знаю, что бы я делала без бабушки.
Когда дочь ушла, Рут дала волю слезам. Она плакала тихо, чтобы Тина не слышала. А та даже и не заметила, что Джейни ушла, и так внимательно рассматривала картинку в журнале, будто однажды ей предстояло держать по ней экзамен. Наконец Тина позволила Рут перевернуть страницу, широко улыбнулась, протянула ручку и взяла бабушку за ухо.
– Улитка, – произнесла Тина, указав на рисунок.
Часы в “линкольне” показывали половину четвертого утра; Клайв-младший не помнил, когда в последний раз бодрствовал в такую рань. И не просто бодрствовал. А был бодр. Бодрее бодрого. Сна ни в одном глазу. В свете фар мимо пролетали высокие деревья. Клайв представлял, как яркие, точно лазер, лучи его передних фонарей с легкостью прорезают кору, древесину, представлял, как гигантские деревья валятся, срезанные, позади его машины, преграждая дорогу погоне.
Впрочем, вряд ли за ним сразу будет погоня. А может, и никогда – в привычном понимании. Пожалуй, посредством компьютера можно отследить покупки по его кредитной карте, но не самого Клайва-младшего и не “линкольн”. И все же он наслаждался ощущением бегства и погони. Как в детстве, когда улепетывал от хулиганов, но тогда это его унижало, ему в голову не приходило, что убегать весело и приятно, что в бегстве есть вызов, оно не слепит тебя паникой, а освобождает, как знание, как вкус собственной крови. Клайв-младший провел языком по разбитой губе и улыбнулся. Кто бы мог подумать, что вкус крови прогоняет страх? А Салли, должно быть, знает об этом с юности. Это и придавало ему храбрости снова и снова с окровавленным носом подниматься с покрытой дерном площадки и устремляться в бой. Быть может, именно этому отец пытался научить Клайва: кровь и боль можно вытерпеть.
Правое переднее колесо “линкольна” задело мягкую обочину, Клайв-младший рывком вернул большую машину на двухполосную асфальтированную дорогу, так что сплошная желтая линия оказалась ровно посередине между колес, и вновь отметил, что, как ни странно, с самого отъезда из Бата он ни разу не почувствовал страха. Шел двадцать первый час его бегства, начавшегося рано утром на шоссе, ведущем к федеральной автомагистрали, где перед ним замаячил выбор, которого он не предвидел. На севере – Шуйлер-Спрингс и Лейк-Джордж, где Джойс дожидалась его с собранными чемоданами, на выходных они планировали лететь на Багамы. А Клайв вместо этого прибавил газу и поехал на юг и тут же почувствовал, что решение бросить Джойс вместе со всем прочим придало ему сил. Встреча с братьями Сквирз отчего-то позволила ему увидеть в новом свете все, в том числе и Джойс, Клайв впервые подумал о том, что она нервная, самовлюбленная и потасканная. Он вдруг с ошеломительной ясностью понял, что, женившись на ней, обречет себя на несчастье.
Клайв был уже где-то в Западной Пенсильвании – где именно, он не знал. Полчаса назад он проехал указатель с надписью “Питтсбург – 75 миль”, но с тех пор миновал две развилки, и теперь названия мест на указателях, попадавшихся навстречу, были ему незнакомы. В бардачке лежали три штрафные квитанции за превышение скорости, одна из штата Нью-Йорк, две другие из Пенсильвании, обе выписал один и тот же патрульный. В Нью-Йорке его поймали на скорости в восемьдесят пять миль в час, в двух квитанциях из Пенсильвании значилось девяносто. И это была не случайность, Клайв специально поставил круиз-контроль на девяносто. Первую пенсильванскую квитанцию он молча убрал в бардачок, лишив молодого копа удовольствия видеть его
Клайв-младший дал себе слово, что впредь вообще не будет лебезить, ни перед кем и никогда. Поэтому молча взял квитанцию, сунул в бардачок, выслушал напутствие юного копа (“Хорошего вечера!”), вырулил на шоссе и снова погнал, упрямо держась девяноста. Миль через десять его остановил тот же самый патрульный и явно удивился. “Медленно же до вас доходит, мистер Пиплз”, – заметил он и на этот раз приказал Клайву выйти из машины. На обочине лежал снег, и когда полицейский попросил его расставить ноги шире, Клайв-младший поскользнулся и упал на колени, попутно ударившись подбородком о крышу “линкольна”. Патрульный позволил ему подняться, посветил фонарем в лицо, и выяснилось, что Клайв-младший разбил губу до крови. “Скажите мне, мистер Пиплз, чему вы улыбаетесь. Я хочу знать”. Но Клайв-младший опять промолчал. Отвернулся и сплюнул кровь в снег – сейчас он понял, что это была одна из самых приятных минут в его жизни.
Патрульный продержал его на холоде почти полчаса, переговаривался с кем-то по рации, Клайв-младший сначала стоял на ледяном ветру, потом сел в “линкольн”. Наконец коп отпустил его, на этот раз с суровым напутствием: “Пожалуй, я поеду следом за вами, мистер Пиплз. И если вы опять разгонитесь до девяноста – посмотрим, чья тогда будет очередь улыбаться”.
А Клайв-младший свернул на ближайшем съезде, покатил на юг по пустынным двухполосным асфальтированным дорогам Западных Аллеган, в два часа ночи пролетел вереницу крошечных вымирающих деревенек, где заметил разве что темную бензоколонку с автомастерской и круглосуточный магазинчик. Теперь он понимал, что в Америке по-прежнему много неудачных местоположений.
Вновь почувствовав обочину, Клайв-младший вернулся на шоссе и удивился, что машина не сразу среагировала на команду. На поворот руля “линкольн” откликнулся с секундной заминкой, и Клайв-младший решил, что попал в колею. Но, вырулив на дорогу, обнаружил, что машина слушается, как прежде. Ощущение было странное, однако знакомое, хотя, чтобы вспомнить его, Клайву-младшему пришлось вернуться на полвека назад. Сколько лет ему было, когда в том луна-парке его усадили в яркий детский автомобильчик, медленно круживший по овальному треку? Этого он не помнил, зато помнил, как расстроился, обнаружив, что руль у машинки фальшивый: крути его влево, вправо, медленно или быстро, все равно автомобильчик едет как ехал, и педали в нем – видимо, тормоз и газ – тоже фальшивые. Клайв вспомнил, как старался скрыть разочарование от матери и отца – даже, наверное, от себя самого.
На коротком участке дороги под названием Хэтч Клайв-младший вылетел из леса, на скорости шестьдесят пять миль в час миновал предупреждающий сигнал, мигающий желтым, и стремительно скрылся в лесу, под сводчатой аркой высоких деревьев. Позади из-за облаков вышла луна, расположилась на эмблеме “линкольна” на капоте, освещая дорогу, Клайв-младший решил: где луна, там запад. Интересно, подумал он, с какой скоростью нужно ехать, чтобы луна на капоте не двинулась с места, чтобы солнце не взошло за спиной. Славно было бы помешать очередному рассвету. На большой скорости это возможно. Клайв-младший взглянул в зеркало заднего вида, чтобы удостовериться, что никто и ничто, даже рассвет, его не преследует, и с облегчением отметил, что в прямоугольнике зеркала черным-черно.