Духовик
Шрифт:
А на кухне вот что случилось: едва лопнули Фуфанеевы пузыри, как взвилась над котлом преогромная муха-Шептуха с мешочком за крыльями.
Муха села зайчику-Петрику на нос и хоботком втянула в себя его душку, пропихнула ее
Петрикова душа от большого страха такая вдруг сделалась маленькая, что без труда поместилась в мешок мухи-Шептухи, - еще даже место осталось.
Когда наговорная муха влетела в детскую, там чуть видно ночник горел. Превращенка-заяц спал крепко с открытым ртом.
Муха-Шептуха живо стрясла ему в рот душу Петрика, которую он и проглотил, а заячья душка давай бог ноги, прыг-прыг прямо мухе-Шептухе в пустой мешок.
А муха-Шептуха опять затянула мешок крепко-накрепко нитками, перекинула его за спину и мах-махом в кухню под стол. Зайцу нос лапочкой щекотнула, чихнул заячий нос, заяц вобрал в себя свою собственную душу, да к выходу.
– Проваливай, ну тебя!
– заорал радостно Ганька и открыл настежь двери. Проваливай!
Мелькнул белый заячий хвост, и поминай как звали, удрал заяц.
К плите вернулся Ганя сердитый, ворчит:
– Если не ты, Духовик, самый главный, зачем же ты важничал?
Смотрит:
– Тьфу!
– сказал Ганя. Взял корку хлеба, посолил ее, посолил луковку-Двоехвостку и съел.
Утром Петрик встал прежний, веселый, ничего не боялся. Какао выпил три чашки, все хвалил да похваливал. Тетю Сашу целовал, чуть серьгу из уха не вырвал, рассмешил старого дядю, нянюшку с ног сбил.
– Ну, слава богу, теперь пойдет рост хороший!
– сияла нянюшка.
А Ганька так разоспался, что его мать к обеду едва добудилась:
– Ты, пострел, двери ночью открыл, настудил?
Молчит Ганя, хохочет.
О пропавшем зайце никто не жалел. Большие так даже порадовались: ну его! Из-за зайца все хлопоты приключились.
А Ганя с Петриком веселятся: по-нашему, дескать, вышло - у зайцевой мамы хорошее продовольствие, а сам он домой убежал, целый, не жареный.
Одно только мальчикам жалко: Евмея Фуфанея не пришлось больше видеть. Пришли печники, котел вынули, дыру заложили кирпичом и замазали. А для воды тетя Саша купила огромнейший жбан белой жести, который Плакида переворачивала на ночь вверх дном для просушки, а потому в этом жбане ничего не смогло завестись, даже ржавчины.