Дуэлист
Шрифт:
Представь себе мое недоумение, когда я был доставлен во дворец камер-пажом и, после моей тульской глуши, где я удил рыбу и играл в бабки с крепостными ребятами, попал в какие-то чертоги Калигулы. Я был почти уже взрослый мальчик, но не понимал и половины двусмысленных разговоров, которые вели между собою брат и сестра. Мне, признаюсь, было дико видеть, как они в моем присутствии купаются нагие в ручье или часами барабошатся в одной постеле, перешептываясь, хихикая и рассматривая гравюры с каким-то переплетениями тел, от которых у меня кругом шла голова.
Иногда Вильгельм и Рыжая, которую он называл своею Обезьянкой, сговорившись,
– Она была красива? – уточнил Толстой.
Долгоруков задумался, похлопывая себя перчаткой по бедру.
– Ах, если бы она была прекрасна, как Черная Принцесса, все было бы проще. Но красавицей в точном смысле слова её не назовешь. Нос у неё вздернут и немного толстоват, глаза слегка навыкате, как у её безобразного отца, безумного немецкого герцога. Но те же самые черты, которые делали её отца похожим на мопса, придавают ей невыразимую прелесть. Эта резвость, свойственная игривым щенкам, этот заливистый смех и переменчивость настроений… Эта её жадная любознательность до всего, что происходит вокруг… И этот яркий контраст медных волос с зелеными глазами и белой кожей… Она не была писаной красавицей, но хваленые красавицы перед нею меркли.
Боготворить её, как La Princesse Noire, казалось странно. Но отойти от неё было невозможно, и гипнотизированные поклонники влачились за нею толпами.
Вскоре мое пребывание при дворе завершилось. Принцу Вильгельму подыскали достойную немецкую принцессу из какого-то Великого герцогства размером с Торжок, а для Рыжей начался сезон охоты на короны, который составляет содержание жизни девушки, имевшей несчастие родиться королевной. Вместе с графом Зубовым я отправился в злосчастный персидский поход, где получил тяжелое, но необходимо военное воспитание. А Рыжая тем временем вела сражения на матримониальных фронтах, столь жестокие и беспощадные, что слухи о них неслись от турецкого сераля до Тюльери и от Афинов до Кяхты.
– Я полагал, что только в Средние века принцесс сватали по миниатюрному портрету, а выдавали замуж силком, в обмен на владения, – заметил Толстой.
– Увы, теперь принцессы сами ловят венценосных женихов, когда они собираются на конгрессы, как львицы хватают рогоносных оленей, сходящихся на водопой, – вздохнул Долгоруков. – Для политиков Тильзит был ареной борьбы за власть. Но для августейших девиц это какая-то Макарьевская ярмарка, на которой они предстают одновременно товаром и продавцом, а их красота оценивается землями и рентами. Впрочем, и сами они являются не более как пешками в руках могущественнейших шахматистов. И чем выше положение царственной особы, тем менее она имеет возможности выбора.
– В таком случае, царевны суть такие же невольницы, как крепостные девки, которых стоимость измеряется красотой, – заметил Толстой.
– Увы,
– В шутку или всерьез, Екатерина Великая прочила Рыжую в императрицы Константинополя. Для роли же нового византийского императора она готовила своего среднего внука, как следует из самого его имени. На сей конец Константину при всем его невежестве даже удалось овладеть греческим языком. Однако химерический проект завоевания Цареграда умер вместе с великой императрицей, а политический масштаб великого князя остановился на уровне фельдфебеля.
– Рыжая не любила Константина Павловича? – справился Толстой, перебирая при этом в уме, кто бы могла быть эта загадочная девица, претендующая на роль императрицы очередного, четвертого по счету Рима.
– Полюбить барабошного Константина было мудрено при её уме и оригинальности, – возразил Долгоруков, оглянувшись при слишком громком упоминании великого князя. – Но зато она помешалась на идее мирового владычества, которая была ей сто крат дороже всех красавцев мира. Кажется, ей не давало покоя воспоминание об её названной матушке, которая ведь тоже начинала захолустной немецкой принцессой, а закончила владычицей полумира.
– Но не себя самой, – напомнил Толстой.
– И не своих остывающих инстинктов, – согласился Долгоруков.
Оба эти молодые повесы тем поучительнее рассуждали о губительности человеческих страстей, чем более им были подвержены. Так хорошо разбираются в чужих болезнях только тяжело больные люди.
– Во время царствования Павла моей принцессе приходилось довольствоваться при дворе самой скромной ролью – и самыми скромными доходами, именно вследствие её прошлой близости к покойной императрице. Для поддержания приличного существования Рыжая, правда, получала ренту с какого-то казенного именья, но по желанию императора должна была её лишиться тотчас после замужества с иностранным подданным, дабы доходы от государственных крестьян не покидали нашего бюджета. Таким образом расстроился её брак с незначащим герцогом В., который по прибытии его в Петербург казался страстно влюбленным ровно до того момента, как узнал о мнимом приданом своей избранницы.
Впрочем, и сама Princesse Rouge была не слишком опечалена изменой герцога В., которого политическое ничтожество была пропорционально роскошеству костюма. К тому же этот В. был отчаянный трус. Я был самовидцем того, как, командуя одним из полков при Аустерлице, он пугался скакать галопом, и солдат водил его лошадь по полю под уздцы.
– Принцесса и его не любила?
– Принцесса скачет по буеракам как дьявол, фехтует не хуже нас с тобою и с двадцати шагов попадает из пистолета в туза, – сказал Долгоруков. – Это настоящая чертовка в юбке.
– Я вам сочувствую, – сказал Толстой.
Вдруг спереди хлопнули два выстрела, колонна приостановилась и казаки загалдели. Загораживая корпусом генерала, Толстой подался вперед и достал из седельной кобуры пистолет.
– Не извольте беспокоиться, это заяц, – с угодительной улыбкой передал по цепи казачий сотник. Оказывается, станичники палили по перебежавшему дорогу зайцу.
Долгоруков задвинул в ножны свою кавалерийскую саблю, которую носил на походе вместо шпаги, и продолжал рассказ.