Дуэль в Кабуле

Гус Михаил Семенович

На счастье, в это время решено было заменить в Оренбурге Эссена генералом графом Павлом Петровичем Сухтеленом. Это был человек хорошо образованный, умный, благожелательный.

На Сухтелена в Оренбурге была возложена важная миссия.

Константин Константинович Родофиникин, начальник Азиатского департамента Министерства иностранных дел, доверенное лицо вице-канцлера Нессельроде, показал Сухтелену свое письмо к Эссену. В нем еще два года назад, летом 1828 года, сообщалось тогдашнему военному губернатору Оренбурга о намерении правительства «сделать поиск на Хиву».

— Хива — заноза

во владениях наших, и чем ранее мы ее удалим, тем лучше, — сказал Сухтелену Родофиникин. — Его величество поручает сделать это вам.

Сухтелен ехал в Оренбург с твердой решимостью выполнить поручение. Естественно, он охотно принял ходатайство о причислении к Пограничной комиссии человека, хорошо владеющего восточными языками, дельного и энергичного.

В силу стечения столь удачных обстоятельств солдат Орского линейного батальона Иван Викторович Виткевич в 1830 году был вызван из Орска и прикомандирован к Оренбургской Пограничной комиссии.

6

В октябре 1829 года, вскоре после заключения мира между Россией и Турцией, Артур Конноли в качестве путешественника прибыл из Лондона в столицу Российской империи.

В Петербурге к нему присоединились капитан бомбейской пехоты Стронг и капитан английского флота Уиллок, из числа многочисленных английских агентов в России.

«Любознательность» англичан в России была настолько очевидна, что III Отделение доносило Николаю:

«…Англия ведет здесь систематический шпионаж, и ее происки направлены не только на то, чтобы своевременно добывать нужные сведения о политических планах нашего кабинета, но и чтобы воздействовать на него путем внушения ложных конфиденциальных сведений. Верность некоторых низших чиновников и агентов находится под сомнением. Дом графа Людольфа считают очагом шпионажа английского».

Британский шпионаж опирался в России, как повсюду, на британские коммерческие фирмы. В Петербурге из ста пятидесяти крупнейших торговых и банкирских домов две пятых были английскими. В Архангельске орудовал купеческий дом Бранта, державший в своих руках значительную часть вывозной и ввозной торговли на Севере и владевший большим флотом. Такие же фирмы работали в Одессе, в Тифлисе.

Разъездные резиденты, вроде «путешественника» Конноли и его спутников, получали необходимые сведения и помощь от постоянных резидентов — коммерсантов.

Конноли представился британскому послу в Петербурге лорду Гейтсбери.

Посол подвел лейтенанта к широкому окну кабинета, выходящему на Неву, и, указывая на Петропавловскую крепость на противоположном берегу реки, сказал:

— Вон там, видите серую каменную громаду — это в России соответствует нашему Вестминстерскому дворцу. Не понимаете? У нас на берегу Темзы высится здание парламента, а здесь — государственная тюрьма. Это и есть «матушка Россия».

Последние два слова Гейтсбери произнес по-русски…

— Будьте осторожны, лейтенант, чтобы не очутиться там, за этими толстыми крепостными стенами! Но будьте также зорки и настойчивы: вам поручена важная миссия. Лорд Элленборо писал мне, что от результатов вашей поездки зависят наши действия в Персии — для защиты Индии с этой стороны.

Конноли и его спутники

ехали не торопясь и больше месяца употребили на путешествие от Петербурга до Тифлиса, изучая состояние дорог, высматривая, нет ли признаков военных приготовлений.

Из Тифлиса они направились в Тебриз. Здесь, в центре Персидского Азербайджана, в резиденции наследника престола и месте пребывания британского посольства, Конноли и его сотоварищи задержались почти на три месяца. Посланник Макдональд подробно информировал Конноли, Стронга и Уиллока.

— На Хиву давно устремлены взоры Петербурга, — говорил Макдональд. — Экспедиция Муравьева в 1819 году — только первая разведка возможности отсюда, через Хиву, пройти к Оксусу и с этой базы, через Балх и Кабул, ринуться на Индию… Но путь этот труден, так как немало пришлось бы положить усилий для покорения Хивы и замирения разбойничьих племен туркменов. Мы думаем, что вероятнее и осуществимее для русских — действовать через Персию. Астрабад — удобный порт на Каспийском море, где Россия одна содержит военный флот. Отсюда армия может двинуться на Герат. В Тегеране считают своею эту древнюю столицу Хорасана, и русским было бы нетрудно склонить преемника Фатхали-шаха к совместному походу для овладения Гератом. А обосновавшись там, русские через Центральный Афганистан двинутся к нижнему течению Инда.

— Именно об этом и говорил мне лорд Элленборо! — воскликнул Конноли.

— Вот потому-то ваша основная задача — внимательно исследовать этот предполагаемый путь русского нашествия!

* * *

В дни, когда Конноли добрался до Тебриза в конце 1829 года, Бернс отправился в давно задуманное путешествие вверх по Инду. Но едва он проделал половину пути, как в самом начале 1830 года его нагнал гонец с депешей от генерал-губернатора. Лорд Бентинк предписывал Бернсу вернуться в Бомбей, «…так как опасно возбуждать недоверчивость правителей Синда и других туземных властей исполнением такого предприятия».

Обескураженный вернулся Бернс в Бомбей. Малькольм немедленно пригласил его к себе и посоветовал не падать духом.

— Вы увлекаетесь Тацитом, я знаю. Берите же у него уроки терпения, настойчивости, мудрости… Еще ничего не пропало, вы повторите в обратном направлении плавание Александра Македонского по Инду!

Малькольму нравился Бернс: в нем он видел себя столь же молодого, тридцать лет назад начинающего, как и Бернс, свою карьеру.

— Вы еще молоды, — сказал он на прощанье, — и вы смените ваши лейтенантские знаки на генеральские!

Малькольм перевел Бернса из армии в политический департамент — важнейший отдел британской администрации, ведавший всей дипломатической и разведывательной деятельностью в сопредельных с Индией странах.

Двадцатипятилетний лейтенант был назначен помощником резидента в уже знакомом ему Катче, отделявшем на западе Британскую Индию от устьев Инда.

В Катче и провел Бернс год, продолжая готовиться к странствиям по тем местам, где в древности побывал его великий тезка.

«Я повесил свою саблю в зале и вступил в кабинет как штатский, — писал он домой. — Мое честолюбие в том, чтобы путешествовать».