Дубовый дым
Шрифт:
– Все, Миша. Терпеть тебе осталось полчасика.
Он остановил машину на краю хутора, у речки. Вышел, сел на бережок. Поставил одну бутылку:
– Это анестезия.
За ней вторую.
– А это обезболивающее.
Поближе – подфарник. Еще ближе – пассатижи. Откупорил первую бутылку, налил в подфарник до краев:
– А это дезинфекция. Вот такая вот народная медицина. – И опустил в подфарник с водкой пассатижи…
Спустя полчаса к дому медленно подъехала машина и стала непрерывно сигналить. Шура выбежала из дома:
– Миш! Ты чего?
Михаил сидел в машине:
– Шур! Димку…
– А чего такое? Вылечил зуб-то?
Голова Михаила моталась в окошке машины.
– Сто процентов. Услуга бесплатная. Расход только на анестезию. Они думали… меня голыми руками взять. Я за эти же деньги – сам любую работу… Хоть штукатурить… хоть кирпичи класть… хоть косить… хоть копать…
– Господи! Ты чего это, Миш? – Шура увидела у него на подбородке запекшуюся полоску крови.
– …хоть пилить. А хоть и зубы рвать! Во! – И он протянул жене плоскогубцы с зажатым в них зубом. – Эт тебе…
– Бо-о-же мой! – Шура только сообразила, что держит зуб.
– И это тебе. – На его ладони-грабарке лежал пузырек с ярко-красным лаком для ногтей. – Чтоб знали… Мы что – хуже их, что ли. Ничего, Шурочка. Все! С анестезией… и дезинфекцией я завязал. Железно!
Другой рукой, вывернутой куда-то назад, он показывал шиш:
– А это вот им… Вот им мой полюс.
Рождественское чтение
Дачники, все лето живущие в далекой степной деревне и называющие себя в шутку «однодворцами», для охраны своих деревенских домов нанимают обычно на зиму сторожей. В эту зиму однодворец с дальнего края деревни, Женька Вавилов, договорился с Серегой, молодым бессемейным мужиком из соседней деревни, пожить у него, охраняя заодно его нехитрое хозяйство от ежегодного разорения.
Зимой дорога в деревню засыпана снегом по пояс. Лишь изредка, один-два раза в неделю, протянется по ней санный след, – это мужик, единственный, имеющий лошадь, ездит в соседнюю деревню за хлебом или пенсией, привозя их сразу на всех деревенских. Тишина зимой наваливается на деревню страшная. Один только ветер, гудя в верхушках берез, стоящих у околицы, нарушает тишину заснеженных полей, заставляет стариков выходить на крыльца, вслушиваясь, не трактор ли едет, и по какой такой причине забрался он в эти безлюдные места. В безветрие не слышно ничего: ни голоса, ни собачьего лая. Зимой в деревне, кроме пяти постоянных жителей, нет никого: ни детей, ни молодежи, ни собак. Не доезжает сюда и автолавка. Сам Женька живет в городе и приезжает нечасто, и Серега-сторож с нетерпением ждет его приезда; приехав обычно к вечеру и заночевав в протопленной избе, хозяин обязательно «подносит» Сереге, да еще и оставляет, так что Серега всегда чуть навеселе.
Перед Рождеством в деревню кто-нибудь из дачников-однодворцев обязательно заглянет. Хотя бы на рождественскую ночь. Когда кто-то приезжает в деревню, зимой видно сразу. В ранних сумерках зажелтеют в домах оконца и высветлят перед ними заснеженные полянки. Проходит немного времени и, стукнув в дверь, заходит Серега, оставив обувку в сенях. Заходит, никогда ни при каких обстоятельствах и при любой температуре не снимая шапки. Вид его и речь подсказывают, что он уже «принял». Сидит, долго, для приличия, держа в одной руке поднесенный хозяином
– А как же! Я обязательно… Я со своей Жулькой сюда прихожу. Близко не подхожу – ни-ни! Чтобы это… следы чужие было видно. Мне все равно… Мне какая разница, куда ходить. Я и на ваш край загляну… Я чего – не видно тут следов?..
Говорит Серега двумя-тремя словами, делая между ними большие перерывы. Когда он начинает повторяться, хозяин показывает на стакан в Серегиной руке и нетерпеливо перебивает его вопросом:
– А Женька приезжал?
Серега поднимает на него удивленные глаза, стараясь понять вопрос:
– Женька? Вчера приезжал… Переночевал и уехал. У него дела свои. А я сейчас гляжу – у вас свет горит. Ага! А может – это… Может, кто чужой зашел? Дай, думаю, проверю, схожу… Я прально говорю?
– Ты давай, давай, выпей, – говорит ему хозяин и отодвигает табуретку подальше от стола, поближе к двери, присаживает сторожа за плечо. Оборачиваясь, глядит в печной закуток, где жена, вместе с приехавшими подругами до прихода гостя шумно и весело нарезавшая и раскладывавшая на тарелки привезенные продукты, внезапно умолкнув, делает ему знаки рукой. Показывает через занавеску на Серегу и машет в сторону улицы. Сидящий за столом товарищ хозяина, осторожно отодвигая ногой под лавку откупоренную бутылку, с интересом разглядывает Серегу и тоже, одобряюще поднимая голову, торопит:
– Ты выпей, выпей…
Серега, неловко присев на край табуретки, резко наклоняет голову и смотрит сверху в стакан.
– Ага… – говорит он и, подумав, уже подносит стакан ко рту, раскрытому на ширину стакана, но останавливается и поднимает голову. – Я ведь их всех… Всех записываю, кто проезжает… или кто проходит через деревню. Давеча идут двое. Со стороны Знаменки. Как, говорят, на Озерки пройти? Я им дорогу не эту показываю. Я им верхнюю, за деревней. Вы, говорю, вон там вон… идите, там как раз и дорога. Кто знает, кто они такие, правильно?
Он глядит на хозяина, глазами «наводит резкость».
– Ты пей давай да закусывай, закусывай.
Серега делает два глотка, больше не может. Опускает стакан и медленно откусывает кусочек хлеба.
– Давай-давай, Серега, – торопит хозяин.
– Не… я по… по чуть-чуть.
– Не мерзнешь, Серега? Уголь у Женьки кончился?
– А-а, – машет рукой Серега. – У него угля нету. Дровами. А растапливает книжками.
– Как книжками?
– О-о! У него этих книжек полон. Он какую-то библиотеку… партийную перевез с города.
– И что ж он, ими топит?
– Да нет. Топить-то не топит, а так – растапливает. Это чтоб по такой зиме холодной натопить! О! Это никакой библиотеки конгресса сэ-шэ-а не хватит.
– А ты что, сторожить взялся – другой работы никакой нет?
Серега отрицательно машет головой.
– Нету.
Хозяин подвигает другую табуретку ближе к Сереге, садится.
– А как же живете?
– Да как… была работа – нам все равно за нее четыре года не платили, только когда кто умрет. Тыщу давали на похороны. Да и то не всегда. А потом и работа вся кончилася. Все на центральную усадьбу перевели.