Дубль два. Книга вторая
Шрифт:
— Он пока не слышит тебя. Слишком много в тебе Яри. Зажигай очищающий пламень и беги! Когда огонь охватит крону — стражи не смогут помешать тебе выбраться.
— Кто ты?! — от звона в голове, бензиновой вони и кругов в глазах было тошно до боли.
— Ольха. Я не ждала помощи уже давно. Но я благодарна тебе и пославшим тебя. Не трать время, человечек, спасайся!
Как и зачем я это сделал — не понял сам. Но «присмотревшись» внимательно, увидел, что рядом с самой первой, неглубокой ямой, чуть дрожал прутик не толще мизинца. И сфера у него была своя, не та, общая, огромная, чёрно-жёлтая, как брюхо ядовитой осы. На дрожащей ауре было много синего и зелёного. Но и красный цвет тоже был. Несмотря на ужас, отвращение и боль, Ольха оставалась собой. Какая-то малая часть. Прутик, всего один. И я «потянулся»
Еле различимый в дневном свете лучик скользнул от тонкого стволика к моей груди.
— Я доброй волей отдаю всё, что ведаю. Передай отправившему тебя, — еле различимо прозвучало в голове. Видимо, последние скопленные силы ушли на то, чтобы связаться со мной. А потом я принял память Ольхи.
Это было очень похоже на тот первый раз, когда мне удалось едва-едва, самую малость прикоснуться к той тоске, что мучила тогда Осину. И которая едва не убила меня на месте, заставив под корень ломать ногти о гравий обочины, бессильно сжимая в ладонях камни, точно пытаясь истереть их в пыль. Но лишь пробивая тонкую кожу, выпуская на землю кипевшую внутри кровь. Тогда, как потом недовольно бурчал дед Сергий, едва не случилось непоправимое. Могли погибнуть сразу все — и я, и он, и Древо, и вся моя новообретённая семья. Спасло лишь чудо. То, что недоделанный, как он сказал, Странник оказался уникумом в части владения Ярью. Любого другого на его памяти такая сила разнесла бы на кровавую пыль.
Ольха росла здесь всегда. Двуногие, едва появившись в этих краях, признали её могущество и спокойную силу. И так же благодарили на помощь и знания, как и в самых первых образах, что показывал мне Дуб. Когда-то несказанно давно, кажется. Но в масштабе жизни Древ — и мгновения не прошло.
«Доброе дерево», как звали его окрестные жители и находники с других земель, помогало каждому. Лечило, спасало, предупреждало. Ничего не требуя взамен. Двуногим ни тогда, ни после было невдомёк, что их сила, Ярь, что разливалась вокруг, напоённая уважением и благодарностью, была лучшим из того, что они могли дать «Духу леса». Так Ольху стали звать позже. Предания о том, что её древесина отгоняла злых духов, сулила удачу и здоровье, возникли совсем не на пустом месте. Как и то, что Древо могло помогать находить и наказывать подлецов, убийц и предателей. Мысли человечков были тайной только для им же подобных. Ольха показывала родовичам, «запуская картинки по лучу», правду. Но просила пощады для тех, кого даже родственники готовы были рвать. А потом уже резать и жечь, когда немного освоили обработку камня и огонь. Она не желала зла никому, ратуя за справедливость. И считала самым страшным наказанием изгнание. И учила человечков такому же.
Первые слухи о том, что Чёрное Древо начало поход по Земле Ольха приняла с недоверием — как может мудрое предвечное существо творить зло? Ведь Ярь, рождённая злобой и направленная против сородичей, не несла пользы ни человечкам, ни старшим, тем, кто жил на планете с незапамятных времён. Не верила и тому, что слуги одного из далёких Перводрев научились порабощать ближних, таких же, как они сами, превращая их в кормовую базу, эмоциональный субстрат для паразитов — спор и ростков своего Бога и Повелителя. И уж вовсе считала невозможным то, что один из предвечных может подчинить себе другого, ведь они с сотворения мира были равными. Хотя всё говорило и показывало совершенно обратное. Свободных Древ оставалось всё меньше и меньше. Странники, раньше навещавшие Ольху по нескольку раз за то время, что нужно Земле, чтобы облететь вокруг Яркого Солнца, появлялись всё реже. А потом и вовсе будто исчезли. Зато пришли они.
Бородачи в чёрных балахонах и колпаках изрубили её детей, чтобы наладить гать на островок. Никто прежде и не помышлял о таком — человечки переплывали ручей на лодочках-долблёнках или перелетали на шестах, что всегда лежали на внешнем берегу. Многим, особенно хворым, Ольха сводила берега, чтобы безутешные родственники могли принести болящего под корни «Доброго дерева» или попросить
Чёрные запели странные песни, призывая гнев кого-то из новых Богов, которого называли милосердным и всепрощающим. Это удивило Ольху. Как и то, что песни сопровождало ритуальное сжигание крови Босвеллии. Про то, что это Древо, росшее в далёком краю, раньше называемом Гадрамаут, и всех его детей и потомков, которых удавалось найти, двуногие последнее время истязали, надрезая кору и собирая выступавшую кровь, которую потом продавали друг другу, Ольха слышала. Но тоже не верила, считая глупостью и жестокостью. Страшно наивно для своего возраста полагая, что большинство человечков всё же добрее и умнее.
А потом главный, не переставая петь, всадил ей топор в ствол, заходясь в каком-то подобии припадка или истерики. Присосался к ране, будто надеясь напиться крови, что вот-вот должна была потечь оттуда. Сок Ольхи, что краснел на воздухе, делая срезы и спилы так похожими на плоть двуногих, путал их, заставляя считать Древо живым по их подобию. А не наоборот. И изо рта чёрного упыря второго ранга полезли тонкие нити ростков, что вгрызались в древесину, проникая под кору, стремясь во все стороны с невозможной для растения скоростью. А потом пришла боль.
Чёрные рухнули наземь, вопя и колотясь в каком-то священном экстазе. Отвалившийся от ствола, как насосавшийся клоп, бородач утирал слюну. Глаза его, словно полностью затянутые матовой плёнкой непроглядной тьмы, не выражали ничего. Потому что давно не принадлежали живому человеку в привычном понимании этого слова и образа. Я уже видел такое на берегу Ведьминого озера. И тогда мне было очень страшно.
А потом ощутил то же, что и Ольха. Вот только она была предвечным Древом. Да, наивным. Да, запрещавшим себе верить в плохое, как неразумное дитя, доброе от рождения и не потерявшее этого качества за тысячелетия. А я был двуногим дурачком, что вечно лез не в своё дело, как говорил Ося. И от этого все мои проблемы, как предвещал он же. И не ошибся. Опять.
Ужас. Непередаваемый, невозможный ужас, парализующий волю. Отвращение. Мерзкое ощущение, как по твоей плоти внутри елозит что-то злобное и чуждое, наслаждаясь каждым движением. Стыд за то, что происходит. И бессилие хоть что-то изменить. Это непосильные чувства даже для Древ — почти каждое из них не выдерживало прививок, теряя себя. У человечков это называлось «сходить с ума». Они вообще почти всё называли и определяли очень примитивно. Потерявшее себя Древо, ставшее кормушкой и инкубатором для чёрного ростка, выбрасывало столько эмоций и сил, что двуногим и не снилось. От островка с изнасилованной Ольхой уходили два десятка второранговых. Что заходили на остров по трупам её детей кто пятым, что четвёртым. И достигший первого ранга вожак. В котором от человека остались только внешние очертания.
Открыв глаза, я понял, что план, с заботой и вниманием, со знанием дела и учётом всех факторов, включая неизвестные мне, так тщательно продуманный стариками-разбойниками во главе с Белым, полетел к чертям. После того, что поведала мне Ольха, я не мог просто сжечь её вместе с паразитом. Перед глазами стояло не великое доброе Древо, надёжа и почти ровесник Земли. Там была сжавшаяся в комочек маленькая девочка, никогда и никому не желавшая и не делавшая зла. Запрещавшая поступать так окружавшим её двуногим. Верившая в добро по той простой причине, что сама была им. И получившая чёрную прививку, лишившую её воли, чести и будущего, укравшую память и разум на долгие столетия. Убившую за это время почти всё светлое в памяти человечков на дни пути вокруг. И они забыли сами и заповедали потомкам дорогу на Белый остров у истоков Яренги.
Разболтав зубами узел на тыльной стороне запястья, я стянул повязку. Глубокая борозда почти затянулась — про регенерацию деды не обманули. Сжал кулак крепче, заставив лопнуть тонкую розовую кожицу, едва покрывшую рану. И протянул, подойдя, ладонь к дрожавшему прутику.
— Пойдём со мной, Ольха. Я отвезу тебя к друзьям.
— Мы оба погибнем, человечек. Спасайся, пока есть время, а его совсем мало. Он вот-вот проведает тебя, и тогда — смерть, — она гнала меня прочь. Снова спасая двуногих дурачков. Снова веря в добро. После всего неизмеримого зла, что выпало на её долю.