Дубль два. Книга вторая
Шрифт:
— Я предупредил, как водится, гостюшки. Прошу, — опасения подгорного владыки можно было понять. Понаехала какая-то орава, а его Древо их к себе кличет. Хотя, думалось мне, в части убить, возникни нужда, нас всех тут — у него явно нашлись бы неожиданные и эффективные решения. После прорвы шлюзовых камер даже для того, чтоб просто выйти воздухом подышать, в другое как-то не верилось. А после сэра Чарльза Дарвина я влёгкую мог ожидать от него автоматических пулемётных турелей, силовых электрических полей и газовой атаки.
Шторы вблизи оказались похожими на плетение каких-то бело-серых тонких корней. И разошлись, стоило нам подойти, сами собой.
Это была пещера, похожая по
Я… да чёрт с ним, со мной. Готов был спорить на всё, что у меня было, ну, кроме Энджи, разумеется, что никто и никогда в обозримых эпохах ничего подобного не видал. Разве что скандинавский одноглазый вредный старик в шляпе. Но и это не точно.
В центре пещеры был обруч ограды, выложенный из гладких округлых камней, лежавших друг на друге явно вопреки закону всемирного тяготения. Или какой там велел падать всему, что не устойчиво? Вот ему вопреки они и лежали. Высотой бортик был мне по грудь. Диаметром метров двадцать. Камушков, размером не больше стандартного силикатного кирпича, было много. Очень. Вокруг этой арены высились вертикально установленные или самостоятельно выросшие из-под земли камни, напоминавшие кромлех — выстроенные по кругу плиты или обломки скал. Я когда-то смотрел передачу, кажется, Нэшнл Географик про культовые постройки Европы и Великобритании, оттуда это слово и запомнил. А ещё — неожиданную для английских учёных и телеведущих растерянность. Потому что уверенно объяснить они не могли решительно ничего — ни кто, ни когда, ни зачем взгромоздил здоровенные каменюки посреди поля. Вроде как могли они быть древней обсерваторией, но могли и не быть. На культовое религиозное строение похоже, но какого культа и религии — непонятно. Показали, помню, вроде бы друида: коричневая ряса из мешковины, лысая голова и борода, заплетённая в три косы. С какими-то бусинками, камушками и веточками в ней. Он убеждённо и без тени сомнения рассказывал в камеру, что здесь возносили хвалу Лугу-Длиннорукому, которого жулики-римляне потом переименовали в Меркурия. Я друида тогда слушал невнимательно, потому что, судя по блеску его глаз, текст ему подсказывал непосредственно сам древний Бог. Или марсиане.
Древо, что росло будто из голого каменного пола пещеры, поражало. Высотой метров двадцать, не меньше, со стволом, который мы вряд ли обняли бы, даже взявшись за руки все вместе, величественное древнее существо поистине царило здесь. Самим фактом своего невозможного бытия заставляя замирать и настораживаться. И благоговеть.
Ствол, покрытый странной корой, напоминавшей наползавшую внахлёст чешую огромной рыбы или, скорее, дракона, окружали ветви, покрытые невиданными листьями. Хотя это и листвой-то назвать не получалось. Что-то одинаково похожее и не похожее на папоротники, пальмы и хвою — вроде как еловые лапы, только формой они напоминали перья огромной птицы. Каждая полоска-бородка которых была покрыта не то иголками-хвоинками, не то узкими листочками.
Перводрево не шевелилось. Ни звука, ни мысли от него не доносилось. Но в том, что оно внимательно изучало нас, сомнений не было. Приблизившись к краю ограды из невесть как висевших друг на друге округлых «кирпичей», мы замерли. Все, кроме Сергия. Он первым увидел на расстоянии пары шагов от чешуйчатого ствола знакомые серо-зелёные ветки и листву Осины. И шагнул вперёд, двигаясь так, как не мог обычный человек. Тем более не так давно едва державший двумя руками стакан с рассолом. Контуры фигуры его снова смазались,
Оставшаяся, менее быстрая и более опасливая часть нашей делегации, то есть мы с девчатами и Павликом, замерли перед входом в каменный круг. Куда нас пока не приглашали. Да и охоты особой не было, откровенно говоря. Вблизи Древо выглядело страшнее. Не знаю, как объяснить, но что-то пугало в нём. Непривычная форма листьев-игл, странный ствол, необычная крона — всё это никак не походило ни на одно из виденных раньше растений. Наверное, потому, что все похожие на него деревья миллионы лет назад стали кровью Земли и прочими ископаемыми разной степени полезности. А это — как-то выжило.
— Здорово, други! — прозвучал в голове знакомый голос, по которому я, оказывается, очень скучал.
— Здравствуй, Осина! Привет, Оська, чёрт! Ас-с-сь, Ося! — вразнобой, но одновременно ответили мы.
— Имею честь представить, дамы и господа, — неожиданно поменялась тональность. — Старейшина Tylodendron speciosum Weiss, или по-русски Тилодендрон Белый.
Речь Оси была торжественна и крайне уважительна. Сроду при нас такого не бывало с ним. Даже про далёких и давних друзей он говорил иначе, с другими чувствами. Сейчас же — будто бы и вправду живого Бога нам представлял. В которого сам верил свято, безоговорочно.
— Мир вам, человечки, — прогудело в голове так, что все остальные мысли разом выдуло напрочь. — Давно я не принимал гостей. Отвык. Могу забыть или не знать новых правил и приличий.
Он был нейтрален. Как дерево. Как камень пещеры. Что заставило меня сделать плавный, почти как у деда, шаг вперёд и чуть развести в стороны руки, закрывая свою семью собой — не знаю. А колючий шарик Яри под рёбрами расцвёл сам собой. Становясь больше с каждым ударом сердца.
В глазах Устюжанина сквозило непонимание, помноженное на опаску. Он перебрасывал взгляд с меня на Сергия и обратно, будто пытаясь просчитать, кто из нас первым попробует навредить его Древу. И почему-то на мне задерживал его дольше.
— Ты прав, чадо. Всё так. Ярь и Могута редкие даже по незапамятным временам. Честный. Сильный. Необученный совсем, — не знаю, слышал ли кроме меня кто-то, как Перводрево беседовало с Осиной. Будто коня покупая.
— Ведомо тебе, пращур, как вышло так. И ещё раз за подмогу и за кров благодарю. И все твои гости нынешние благодарят, — Ося точно имел полное право говорить за и от имени всех нас. Просто по праву старшинства. Беспрецедентного и неоспоримого. Правда, судя по его тону, Белый был старше него самого примерно на столько же, насколько мы младше.
— Заигрался братец в последнее время. Совсем большой стал. Много воли взял. Родню почти всю извёл. Это плохо, — мы не сводили глаз с ветвей, что стали чуть колыхаться. Видимо, выдавая какие-то эмоции, которые не передавала Речь. И это завораживало.
— За последние два столетия свободных осталось меньше трёх дюжин по всей Земле, — наше Древо «говорило» без намёка на любую окраску фраз, будто гвозди забивало. Повторяя то, что я уже слышал в амбаре от Дуба. — Почти всех, до кого добрался, себе подчинил. Редкие единицы таятся по непролазным дебрям, убивая в панике каждого нового находника. От силы пятерых назову, кто ещё противостоит ему. Но бездеятельно. Просто не подчиняясь. Прячась.