Друг стад

Маккормак Джон

Диссидентка, - старая надменная западно-техасская овца, - явно усмехаясь, очень собою довольная, повела своего ягненка в восточном направлении, прочь от стада, уже благополучно собравшегося в загоне.

Из своего пикапа, припаркованного на краю пастбища, я внимательно следил за происходящим, гадая, нужна ли помощь - или разумнее не вмешиваться. Но когда овца перешла на галоп, я понял, что не в силах больше сидеть сложа руки, - не попытавшись хотя бы отрезать беглянке путь.

– Черт тебя дери, скотина!
– завопил я и тут же подавился смехом: это же надо -

из моих уст да такие слова!

Я завел грузовик, воткнул нижнюю передачу и рванул за овцой. Во все стороны полетели комки засохшей красной глины и клубы пыли.

Трехмесячный ягненок ни на шаг не отставал от матери, - он неизменно держался слева от нее и чуть позади. Я отлично знал, что безумная скачка сводит на нет бесценные фунты, вкормить которые в сию молоденькую тушку стоило Ронни немалых трудов.

Секунда-другая, и я, крутнув руль, пристроился справа от курчавой скотинки и принялся орать во весь голос и колотить кулаком по двери, надеясь, что овца, как паинька, повернет назад. Но она вдруг метнулась в сторону - и врезалась точнехонько в левое переднее колесо.

Бамс! Шмяк! Бамс! Вслед за первыми ударами последовали "бамсы" полегче, - овца явно развлекалась с полом моей машины. Ягненок тупо поскакал дальше, то и дело оглядываясь и блея.

– Ох, нет!
– простонал я.
– Поздравляю с приобретением: овца, одна штука, причем физически увечная!

Я притормозил на краю террасы, выпрыгнул из грузовика и, опустившись на колени, заглянул под машину. Я ожидал увидеть материал, пригодный разве что для травмотделения и доблестных работников реанимации, либо для пасхального обеда, но к счастью, глазам моим явилась овечка живая и невредимая. Она лежала на боку совершенно неподвижно, но глазные яблоки двигались, а бока вздымались и опадали. А шерстка поджаривалась на горячем глушителе.

– Надо вытащить это сокровище, пока она не превратилась в пепел, да и пикап вместе с нею, - пробормотал я себе под нос. И со всей силы потянул овцу за задние ноги. Да только не так-то это просто, если лежишь на животе и пытаешься по возможности не соприкоснуться с горячими трубопроводами выпускной системы! Тут подоспел и Ронни, и, тяжело отдуваясь, засыпал меня вопросами:

– Вы ее, никак, сбили, док? Насмерть, нет? А что это за вонь?

– Помогите поскорее вытащить эту тварь из-под машины, пока мы тут все не изжарились!
– заорал я.

– Похоже, она заартачиться надумала, - воскликнул Ронни.

Когда животные "артачатся", они обычно ложатся на землю и упорно отказываются вставать на ноги. Особо подвержены приступам "артачизма" овцы, скот браманской породы и джерсейские молочные коровы. В таких случаях не помогают ни уговоры, ни мольбы, ни угрозы физической расправы, ни самые что ни на есть грубые ругательства.

Иногда таких животных называют упрямыми, норовистыми, "упертыми", "фордыбаками", или просто симулянтами. Есть и другие синонимы, еще более диалектные и притом на удивление образные; ими пользуются пастухи и владельцы этих в высшей степени несносных скотин. Я так и не сумел понять, почему это для того, чтобы "поартачиться",

овцы выбирают самое неподходящее время. Можно подумать, сия акция у них планируется заранее.

"Ха, а не поартачиться ли мне прямо здесь?
– надо думать, тихонько блеяла себе под нос наша овечка.
– Пожалуй, поваляюсь-ка я на боку, закачу-ка глазки да понервирую этих двуногих идиотов, насколько хватит сил и воображения! Они, небось, решат, что я померла; то-то попрыгают!" Держу пари, овца изрядно развлекалась, хихикая про себя, пока я пытался вытащить из-под машины ее обмякшую тушу.

С большим трудом мы с Ронни наконец-то извлекли несносную представительницу овечьего племени из-под грузовика.

– Она, часом, не померла?
– осведомился Ронни. Овца и впрямь не подавала признаков жизни.

– Не-а, она ж дышит. Усадите-ка ее на задницу; посмотрим, что она будет делать.
– Ягненок ее умчался уже за две террасы и вопил так, словно отродясь не слышал слова "артачиться".

Надо думать, наша овца артачилась не в полную силу, потому что, заслышав голос своего ненаглядного отпрыска, она вскочила на ноги и помчалась прямиком к нему, чуть заметно не то прихрамывая, не то вихляя задом.

Недобро сощурившись, Ронни поглядел на меня - и скрипнул зубами.

– Доктор, зачем вы на мою овечку наехали? Это ж моя гордость!

И почему это животное, с которым я свалял дурака, всегда оказывается "гордостью" своего хозяина? Всякий раз это "лучшая корова", даже если она не принесла ни одного теленка со времен корейской войны2. Всякий раз это "лучшая овца", даже если каждый второй год она производит на свет шишковатого ягненка, а шерсть ее на ощупь напоминает тронутую заморозками овсяную солому.

– Право же, Ронни, я вовсе не хотел ее сбить. А то вы сами не знаете?
– запротестовал я.

– Ну, конечно, как же иначе! Овечка ни с того ни с сего взяла да и бросилась под ваш дурацкий пикап!
– фыркнул он.

– Именно так она и поступила! И я тут ни при чем! Кроме того, вы были в загоне, возились с этим дурацким проломом!

– Ну ладно, забудем. Давайте-ка попробуем завернуть негодяйку обратно в загон!
– воскликнул Ронни.

– Ну уж нет!
– завопил я.
– Ну ее ко всем чертям! Займемся лучше теми, что уже там. Я и без того потерял уйму времени.

Ронни неохотно согласился, однако, пока мы ехали вверх по холму по направлению к загону, еще не раз и не два оглянулся через плечо. Он злобно бормотал что-то себе под нос, отзываясь о беглянке не то чтобы лестно и обещая, что следующим же грузовиком отправит ее на скотобойню, - как только поймает.

Но вот вдали показался загон, и в голову мне тут же закралась мысль: что-то овец не так много, как полагалось бы. Я бы предположил, там скорее пятьдесят восемь голов, нежели семьсот девяносто восемь. Но тут я заметил пролом в противоположном конце загона: овцы потоком двигались по подъездной дороге, кто шагом, а кто и бегом. Хотя грохот грузовика заглушал все прочие звуки, я знал: в их победном блеянии звучат лозунги: "Свободу - овцам!"