Дрожащая скала
Шрифт:
– Гм-м, море крепко, сударь, сердито… Притом же нет ни провизии, ни людей на борт "Женевьевы".
– Двух здоровых молодцов достаточно было бы с тобою…
– Тогда надобно, чтобы они и я жертвовали своею жизнью.
– А если бы это было для меня?
– Для вас, сударь? – отвечал рыбак, выпрямляясь с живостью. – Если для вас, дело возможное. И лодка, и хозяин – все ваше. Жан и Ивон Рыжий ни слова не скажут, пойдут за мною. Что, надо отчаливать?
Альфред отвечал смелому рыбаку только пожатием руки.
Ощутимый холод и какая-то тягость в теле показывали, что наступало утро. Несмотря на это, большая часть присутствующих
– Это набат! Пресвятая Дева! Это набат! – вскричал Ивон, делая крестное знамение.
– Да, да, это они! – закричали со всех сторон. Все вскочили и торопливо схватились за ружья. Альфред первым был на ногах и поднес руку к своим пистолетам; но этим и ограничились все его воинственные демонстрации. Он снова сделался добычей скорбной нерешительности. Конан подбежал к нему.
– Что прикажете, сударь? – спросил он с горячностью. Альфред с минуту стоял, не отвечая.
– Что делать? – сказал он наконец, как бы разговаривая сам с собою. – Неужели я должен допустить, чтобы из-за меня погибло столько народу? Между тем, я имею законное право защищаться. Кроме того, дело мое не есть ли дело целого дворянства, даже самого королевства? Да, друзья мои, – присовокупил он с твердостью, обращаясь ко всем защитникам. – Отправляйтесь каждый на свой пост. Только помните мои приказания – не наносить первого удара; станем только защищаться. Итак, по местам, и да здравствует король!
– Да здравствует король! Многие лета нашему доброму господину, – кричали бретонцы, махая своими шляпами с белыми кокардами.
Они уже намеревались выйти, когда в кухню вошла высокая баба, формами похожая на дюжего мужика, с бронзовым лицом, с руками мозолистыми и носившими явные следы смолы. Она завернута была в плащ темного цвета, с которого струилась вода.
– Это тетка Пенгоэль, – сказало сразу несколько голосов.
– Ну да, это я, – отвечала мужеподобная Пенгоэль грубым голосом. – Здравствуйте, молодцы. Здорово, мой пригожий барин! Вот так погодка! Вот так ночь! И честной женщине, берегущей свою репутацию, гонять в такую пору… Но как не пожертвовать кой-чем для такого прекрасного господина?
– Садись, моя храбрая Пенгоэль, – сказал Альфред, не оскорбляясь этой фамильярностью. – Ты, кажется, очень устала?
– Садиться, – повторила лодочница. – Разве вы не знаете, какая там заваривается каша? Разве вы не слышали колокол? Ох, ребятушки, уж кто-нибудь из вас ссудит меня своим ружьецом… Оно как-то лучше дается мне, чем прялка. С того берега не в шутку поднимается народ.
– Ты видела их, Пенгоэль? – спросил Альфред.
– Видела ли я их? Я сама была в шинке "Большого Фомы", пила с теми, которые не доверяют мне. К утру вдруг вошла сама старуха Лабар и закричала: "Пора, пора! Идем! Надобно отомстить за дочь и вдову вашего капитана!" – и взвились мои морские свиньи. Но я проворнее их, ускользнула в темноте, прибежала к тому месту, где оставила свою лодку, и начала работать веслами, хотя море дьявольски было сердито… Не раз волна собиралась меня бросить на Кошкин Зуб и на Коварную, потому что ночь была темная, но я говорила себе: «Это для любезного моего господина» – и выплывала. Когда я пристала к деревне и ударила
– Видите, сударь, – сказал Конан нетерпеливо, – они, без сомнения, уже на острове.
– Погоди! – отвечал Альфред повелительно. – Прежде следует узнать… Ты превосходная женщина, Пенгоэль, – продолжал он, улыбаясь ей, – но нам надобны точные сведения о тех, кто нападает на нас. Сколько их? Кто ими командует? Чего они хотят?
– Хоть побожиться, сударь, – отвечала лодочница с беззаботным жестом, – их будет более трехсот и, в том числе, такие отъявленные разбойники, которые режут людей так же, как я потрошу сардинку; у них только и разговору, что о грабеже да о поджигательстве… А старуха Лабар, известное дело! Поит их беспрестанно водкой да распаляет; она у них и начальницей. Что велит им сделать, то они и сделают, нимало не колеблясь.
– Вечно эта женщина! – произнес де Кердрен глухим голосом. – Она безжалостна!
– Все за эти слухи насчет ее жеманницы дочки. Разве она не кричала на весь город и не рвала на себе волосы, жалуясь, что вы убили Жозефину?
– Жозефину? – повторил Кердрен. – Но Жозефина жива.
– Она умерла в ту ночь, как пели у нее под окном эту замечательную песню клерка Бенуа… ну, знаете!
И лодочница пропела хриплым и диким голосом:
Но жестокая Розина
Столь счастливой не была:
Верно, есть тому причина…
Конан сделал ей угрожающий жест, и она замолчала; Альфред стоял, как пораженный громом.
– Умерла! Жозефина Лабар! – лепетал он. – Возможно ли это?
– Об этом все говорили там, в шинке "Большого Фомы"! – отвечала с уверенностью тетка Пенгоэль.
Молодой человек упал в кресло, и пистолеты выпали у него из рук.
– И я убил ее! – прошептал он.
Закрыв лицо руками, он силился заглушить конвульсивные рыдания.
– Ах, сударь, – сказал Конан тихим голосом. – Подумайте о том, что на вас смотрят, что могут перетолковать в дурную сторону эту слабость… притом же на нас того и гляди нападут, и мы должны подумать о защите.
Альфред вздрогнул, приложил руку ко лбу и поднялся.
– Друзья мои, – сказал он твердым голосом, хотя черты лица его носили еще следы сильного душевного волнения. – Я передумал и решительно не допущу вас рисковать жизнями против этих бешеных людей, которых притом в десять раз больше, чем вас. Даже в том случае, если мы успеем теперь отразить это нападение, впоследствии это послужит предлогом к ненависти и мщению, и рано или поздно вы непременно сделаетесь их жертвами… Итак, пусть совершится моя участь, я заслужил ее, может быть, и совесть запрещает мне вступать в эту борьбу… мы не будем сражаться!
– В таком случае, они без жалости убьют вас, сударь, – вскричал Конан.
– Я позабочусь об этом, – сказал Альфред с горькой улыбкой, – я не стану их дожидаться. Пьер, – продолжал он, обращаясь к старому рыбаку, – приготовь свою лодку. Мы возьмем с собой еще кого-нибудь из них, – присовокупил он, указывая на крестьян.
– Меня! Меня! – закричали все присутствующие. Де Кердрен ласково поблагодарил их.
– Достаточно будет Ивона Рыжего, если только рана позволяет ему работать…
– Моя рана! – вскричал Ивон, ударив кулаком по больному месту. – Вот вам моя рана! Увидите, сударь, как мы будем управлять "Женевьевой".