Древнейший
Шрифт:
— Ты, видать, шутишь, — отвечал Бикельбрин. — Тролли, конечно, порадуются, но война будет не на жизнь, а на смерть.
— Точно, — согласился другой поври. — Пошлешь на дно одну варварскую лодку, скормив команду троллям, и против нас объединятся все острова. А наша скала Красного Колпака не такая уж большая.
Маквиджик значительно кивнул, показывая, что его слова нельзя воспринимать всерьез. Ему, как и всем, были прекрасно известны негласные законы островитян. Главный из них заключался в том, что ни поври, ни альпинадорцы, ни абелийцы не имели права топить своего противника. В мутных
Никому не удавалось долго продержаться в воде Митранидуна, поэтому борьба между островами велась с соблюдением цивилизованных правил.
— Просто захотелось снова почувствовать педали под ногами, — примирительным тоном добавил Маквиджик.
— Это да, — согласился Бикельбрин, а за ним и еще один гном.
Только трое из шестерых, бывших на плоту, видели мир за пределами озера и на практике знали, о чем речь. Прошло больше века с тех пор, как кровавые колпаки поселились на Митранидуне. С восьмидесяти их число уменьшилось до семидесяти шести, но гномам удалось вернуть сердца почти всех своих сорока с лишним товарищей, убитых еще до принятия негласных законов в схватках с троллями и варварами.
Сердце было ключевым элементом в необычном и волшебном способе воспроизводства поври. Прибавив к нему соответствующее количество камней — многочисленные скалы из застывшей лавы прекрасно для этого подходили — и месяц древних магических ритуальных песнопений, гномы могли сотворить саму жизнь и вдохнуть ее в преемника погибшего.
Дома, на Обветренных островах, где было достаточно женщин, к Сепульхеру — так назывался ритуал — прибегали редко. Здесь же племя могло сохранять силу только благодаря ему, ибо из множества женщин осталось всего три. По какой-то загадочной причине Сепульхер почти всегда приводил к рождению мальчика, даже если сердце было женским.
Вернувшись с острова Часовни, гномы подготовили и похоронили сердце Регвеньо вместе с куском скалы, и таинство началось. Как раз в этот день, прямо перед их отплытием, из Сепульхера, как стало называться и само место захоронения, послышалось первое громыхание. Появление сына Регвеньо ожидалось через пять месяцев, но уже по этим звукам стало ясно, что из малыша выйдет такой драчун, что родитель мог бы гордиться.
— Я ведь с трудом помню, как это бывает по-другому, — произнес Маквиджик. — Из ста тридцати моих рождений сто пять было уже на озере.
Сидевший позади него гном, единственный, кто прибыл на Митранидун вместе Маквиджиком и Бикельбрином, задумчиво поглядел на северо-запад, в сторону высокого ледника.
— Мы с братом Хейкалнаком специально плаваем туда, чтобы почувствовать настоящую холодную воду. Вот уж не думал, что буду скучать по ледяной пучине Мирианского океана, — пожаловался он.
— Твоя правда, — согласился Бикельбрин.
— А я надеюсь, что еще вернусь туда, — сказал Маквиджик, и все, включая его печального соседа, посмотрели на него в изумлении.
— Ну не дурак ли ты, Маквиджик! — подал голос с кормы Прагганаг. — Только ступишь на
— Вот-вот, — согласился сосед Маквиджика. — Мы ведь даже не знаем, в какой стороне этот чертов Мирианский океан! Одни говорят, на востоке, другие — на западе. А сколько сотен пало в экспедициях на большую землю, которую жрецы называют великолепной? Если бы не Митранидун, нам всем пришел бы конец.
— Если не от варваров и монстров, то уж точно от холода, — кивнул Бикельбрин, но тон его заметно разнился с испуганными интонациями спутника.
Бикельбрин и Маквиджик заговорщически переглянулись. Они часто раздумывали над тем, как покинуть Митранидун, а последнее время стали в открытую заявлять, что смерть, пусть даже без Сепульхера, не намного хуже, чем скучное прозябание на туманном озере.
— Когда звезды на землю с неба взглянут, — затянул песню один из гномов.
— Двадцать воинов плечом к плечу встанут, — подхватил второй, выводя мотив торжественного военного гимна поври, в котором все заканчивалось плохо.
— О нет, только не эту песню! — вскричал еще один карлик. — Сегодняшняя ночь будет веселой, дурачье! Ведь нас ждет не война, а разминка!
— За которую Прэг поплатится лицом, — съязвил запевала.
Все опять засмеялись, кроме Прагганага, конечно, который испепеляющим взором смотрел на остальных, продолжая точить лезвие топора о брусок, но скрежет потонул в общем хохоте.
Ночь выдалась темная, и очертания острова Часовни были едва различимы в тумане. Однако гномы уверенно держали курс. Мало кто мог сравниться с поври в мастерстве мореплавания, даже когда дымка поднималась над Митранидуном так высоко, что почти полностью скрывала звезды.
— Ха, похоже, наш монашек будет драться, — заметил Бикельбрин, прервав долгое молчание, в течение которого слышался только мерный плеск весел о воду, и указывая вдаль, где за слоистой мглой виднелось одинокое пламя факела.
— Бьюсь об заклад, что он привел с собой полсотни дружков, — проворчал Прагганаг.
— Тогда поохотимся на славу, и мой берет скажет мне спасибо, — отозвался Маквиджик. — В любом случае причаливаем. Если там будет засада, то сразу же пускай в ход свой топор, Прэг, и мы быстро с ними покончим.
Кормик не слышал, как приближался плот. Ночной бриз наполнял его уши плеском волн, ударявшихся о скалистый берег. Прошло несколько часов ожидания, догорал второй факел, и монах уже давно перестал вглядываться в темную даль озера. Он сидел на песке, опершись спиной о большой камень, и смотрел в небо, которое виднелось то тут, то там сквозь серые завитки тумана. В руках юноша вертел два самоцвета, гематит и магнит, то и дело прижимая их друг к другу. Власть магнита заключалась в силе притяжения, которой Кормик часто пользовался, чтобы искать на пляже и отмелях, разбросанных вокруг острова Часовни, разные металлические предметы. Благодаря магниту он начинал чувствовать металл и уже нашел много монет, старинного оружия и инструментов. А еще этот самоцвет позволял притягивать небольшие металлические изделия к руке.