Дрёма
Шрифт:
– У нас имеется же комната для гостей? Поживёт до приезда папы, а там вместе и решим.
– Комната? Может папин брат, дядя Сергей приехать. Может? – Мама Нади укоризненно покачала головой, но упоминание о приезде мужа было как нельзя кстати. Она уже решила уступить дочери.
– Зачем из-за меня ругаться? Я не напрашивался – Надя сама предложила. Я пойду.
– И Дрёма направился к выходу.
– А вы с норовом, молодой человек, постойте. Куда вы? – Мама едва заметно усмехнулась (парень был не из наглецов и это располагало). Интересно, а как ваша мама бы прореагировала на подобную ситуацию, а?
Дрёма пожал плечами.
– Вот то-то и оно. Я думаю, оставайся до приезда Владимира,
– Мама! Какая ты у меня умничка!
Надя повисла на шее матери.
– Ох, стрекоза ты, стрекоза. Проголодались, небось? Мойте руки и к столу. Надя помоги мне.
Дрёма присел на лавку у стола и упёр тяжёлую голову в ладони. Что-то тяжёлое глухо ударилось о струганные доски. Ячу, – он понаблюдал, как раскачивался, успокаиваясь, металлический «орех». – Чужой. Может все это сон? Чересчур явный, вон и руку слегка натёрло с непривычки. И как они всё это носят!.. Что же произошло? В какие края меня забросило? Услышишь – не поверишь. Не поверишь, – хмыкнул про себя Дрёма и потрогал металлический «орех». – Тут всё реальное, реальней некуда, и Надя, и мама, и даже те стражи скованные одной цепью. Призрак не может так клепать. Прикованная, – мальчик проследил за порхающей бабочкой, – надо же – как у нас порхает, а ни в одном учебнике, ни по истории, ни по географии я о такой стране не читал. Бабочки порхают, я дышу, как и прежде, но, ни города моего, ни людей которых я знал. Так, будто в театре. Герой остался, а декорации заменили… а людей? Вот где закавыка. А что? – актёров переодели, а сами люди – не актёры – как были, так и остались. И разговаривают и ведут себя узнаваемо. Не инопланетяне – это точно.
* * *
В этом мире сумерки наступали несколько раньше – высокие глухие заборы проглатывали солнце задолго до того, как оно успевало доползти до горизонта. Верхушки деревьев продолжали радоваться солнечным лучам, а трава, кусты и люди приготовлялись ко сну. Тускнели.
– Так, дочка, иди постели в гостиной. Видишь, у Дрёмы глаза смыкаются!
А Дрёме действительно очень хотелось спать. Причиной этого были и необычные события уходящего дня, и ужин, и сгущающиеся тени.
Через некоторое время он блаженно вытянул ноющее тело на мягкой постели. Поёрзав, стараясь приловчиться к Ячу, он, наконец, принял удобную позу и замер. Голова гудела, словно туго натянутый барабан, среди сплошного гула метались обрывки мыслей, и не находя своей законченности сталкивались друг с другом, слипались в бесформенный ком. А ещё через пару минут он уже спал крепким сном.
Он был зрителем необычного карнавала, участниками которого выступали те, кто остался в том, исчезнувшем мире. Музыки он не слышал, но движения героев явно подчинялись некой мелодии. А так как это был необычный карнавал, то каждый слышал только его любимые звуки и ритмы, что создавало впечатление хаотичности и суеты.
Вот мама в чёрно-белом бальном платье, обворожительно кружась, приблизилась к нему. Её глаза смотрели нежно и участливо. «Сынок, ты куда пропал? Я приготовила твои любимые пельмени, пора кушать!» – Она замерла перед ним белой стороной платья. «Мама, я не хочу кушать. У меня жажда. Я хочу пить». Мама изящным движением сделала ещё оборот, и теперь Дрёма видел сразу два цвета воздушного платья. «Нет, сначала покушай, а потом будешь пить. Этот мир любит свои порядки». «Ну, мама…» Платье снова стало белым, что придавало лицу мамы снежную чистоту. «Дрёма, я хочу, чтобы ты вырос и нашёл своё место под солнцем. А для этого нужно хорошо учиться и быть послушным». Наверное, грозовая туча, подумал Дрёма – лицо мамы потемнело.
Дело в том, что всё это время, пока длилась описываемая сцена, вокруг продолжал кипеть и бурлить карнавал. В масках и без них, в колпаках клоунов и в строгих смокингах…, одетые книжными героями…, строгие и весёлые…, крикливые и не очень…, – сплошным потоком мелькали вокруг лица участников сновидения. Многие из них были знакомы Дрёме. Эта бесшабашная жизнь-река, беспрестанно толкая, пыталась сорвать с места всё, что не вписывалось в жизнерадостный поток. Конечно, она не могла по своей природе остаться безучастной к троице, застывшей на месте и мешающей общему движению.
«Осторожней! – взвыл отчим, – мой хвост! Вы оторвали мой хвост!» – Отчим сорвался с места и, увлекая за собой маму, исчез в пёстрой толпе. До Дрёмы некоторое время доносились возмущённые вопли отчима, пока их не поглотили шорохи ткани и шарканье шагов. Перед ним последним застывшим воспоминанием, стояло растерянное лицо мамы. В нём читалась молитва, надежда, печаль…
И тут раздался ужасный грохот, люди в панике стали разбегаться, кто-то сильно дёрнул за руку…
Дрёма проснулся, не сразу осознавая причину странного грохота. Ячу упало на пол, пробуждая и прогоняя сумбурный сон. Какое-то время он смотрел на странный предмет, не связывая его с собой, а потом досадливо поднял его и положил рядом, ощущая холодное и неприятное прикосновение металла.
«И сон странный, и пробуждение глупое» – резюмировал мальчик, глядя на деревянные потолочные балки и простенькие шторы на окне. Лежать не хотелось, и он вскочил с постели.
– А, соня! Проснулся! – приветствовала его появление Надя. – Да, поспать ты мастак. Ладушки, иди, умывайся, и будем завтракать.
Дрёма, недоумевая, слушал девочку. Он помнил, что произошло вчера, но никак не хотел пускать это «вчера» в день сегодняшний.
– Надя!?
– А кто же ещё. Ты что, не проснулся до сих пор! Знаешь, сколько ты спал.
– Сколько? – спросил скорее машинально, чем заинтересованно.
– Да без малого часов двенадцать.
– Ага, – пытаясь пристроить непослушную цепь, пробубнил Дрёма и направился к умывальнику.
День был чудесный. Ярко и тепло светило солнце. На небе не было ни одного облачка. Дрёма, уже внутренне готовый ко всему, и Надя, непринуждённо болтая, выскочили на улицу и направились к центру посёлка.
Центром посёлка называлась небольшая площадь, со всех сторон зажатая высокой оградами, на площади находились, здание «стражи», гимназия, в которой училась Надя, какие-то шумные мастерские и магазинчик.
Во дворе гимназии росли три кипариса, две пальмы и один облезлый платан, несколько оживляющие тоскливую архитектуру центра. Под деревьями беспечно играли дети. Дети всегда остаются самими собой в любые эпохи, невзирая на изменчивые миры. Пройдёт немного времени, и мир поглотит их бесхитростные игры, где обиды недолговечны, а ссоры не кровопролитны. Это будет, а сейчас, ловко подхватив звякающие цепи, они бегали, кричали и радовались новому дню. Надя направилась к ним, за нею, несколько робея, пошёл Дрёма.