Драйв
Шрифт:
Я устала, но в комнате на моей кровати сидели люди, и чем больше я пила, тем сильнее меня тянуло на это крыльцо. Когда Пейдж и Рид вернулись на вечеринку, он даже не взглянул в мою сторону. Мне хотелось почувствовать облегчение, но вместо этого я ощущала беспокойное волнение. Даже на заднем сиденье по дороге домой он не посмотрел в мою сторону.
Моя сестра выполнила свою работу. И чем больше я думала об этом, тем сильнее росла моя обида на ее гребаные правила.
Час спустя, наблюдая за черными ботинками боковым
Даже не поблагодарив, он взял ее и открыл, пока я стояла у перил, загораживая ему вид на лужайку, на которой мы лежали несколько дней назад.
Его лицо было покрыто тенью, и он молча отхлебнул пиво, пока не осушил банку полностью.
— Можно мне прийти на репетицию на этой неделе?
Рид выдохнул и достал еще одну сигарету из пачки.
— На этой неделе нет репетиций.
Он врал.
— Ты врёшь.
— Даже если так, — прошептал он, с сигаретой, свисавшей с его губ, — на этой неделе нет репетиций.
Я фыркнула и скрестила руки на животе, сжимая бока. На мне был тонкий топ, открывающий живот, и короткие джинсовые шорты. Рид скользнул по мне взглядом, задерживаясь на смуглой коже моего живота, прежде чем он отвел глаза.
— Это из-за Пейдж? Потому что я могу с ней поговорить. Она думает, что что-то происходит, и я могу ей сказать, что ничего нет.
Я восприняла его молчание как подтверждение того, что мое заявление — полная чушь. Потому что каждый удар моего беспокойного сердца говорил мне, что что-то определенно происходит, и с обеих сторон.
Рид поднялся и раздавил сигарету. Одно это действие заставило нас оказаться всего в нескольких дюймах друг от друга.
— Спокойной ночи, Стелла.
— Отлично. Ты же знаешь, что я тоже заперта в этом аду. Не обрывай всё вот так.
Рид засунул пачку сигарет в карман джинсов и пристально посмотрел на меня.
— Я — не выход.
— Что? Что это вообще значит? — сказала я, делая шаг вперед, настаивая.
— Это значит, что тебе нужно завести других друзей, — задумчиво сказал он. — Это не твоя компания. Я не для тебя.
— Кто сказал? — Это мое решение. Я сделала еще шаг вперед. — Я говорю.
— Стелла. — Держись подальше.
— Почему? — Я бы не смогла, даже если бы захотела.
И это снова — это невероятное статическое электричество. Всё тело дрожало в предвкушении. Я чувствовала себя больной и живой, пока мои волосы становились дыбом, и повсюду разливалось тепло — так много тепла.
Он нависал надо мной, а я смотрела на него снизу-вверх с мольбой и страхом в глазах.
— Ты не хочешь, чтобы я была там?
Его голос стал холодным:
— Нет.
— Ты хочешь, чтобы я была здесь? — спросила я, вставая вплотную к нему, мои глаза молили, губы умоляли. —
Его голова медленно склонилась, наши взгляды сцепились, и он наклонился.
— Нет.
— Да, — прошептала я и облизала нижнюю губу.
Его глаза проследили за движением, и его губы сложились в самодовольную ухмылку.
— А как же твой парень из ресторана?
— Рид, — выдохнула я со стоном.
Мы были так близки, все границы были стерты, дыхание стало тяжелым. Легкие наполнились, и я умирала от желания выдохнуть в него. Сердце колотилось так громко, что, клянусь, он мог его слышать. Я тонула в его глазах, опьяненная искушением, на грани.
Разозлившись на его нерешительность, я сделала шаг назад и вызывающе улыбнулась.
— Больше не предложу.
Я протиснулась мимо него плечом, загораживая дверь. У меня перехватило дыхание, когда он схватил меня за руку и наклонился так близко, что наши губы почти соприкасались, пока он говорил:
— Этого не может случиться.
— Как скажешь, — выпалила я, вырвала руку и протиснулась сквозь горячий воздух квартиры, пропитанный алкоголем и телами, прежде чем выйти за дверь.
Мне нужно было больше воздуха. Нужно было перестать пить текилу, да и вообще пить. Я выставила себя дурой. Если бы Пейдж узнала, она бы, как обычно, обвинила меня в чрезмерной драматичности.
Потому что я всегда была эмоциональным человеком. Я буквально съеживалась, когда слышала слово «успокойся», и бесилась если его адресовали мне. Для сверхчувствительных людей это было всё равно что плеснуть в лицо кислотой.
Мне было трудно сдерживать в себе чувства, и это было моей вечной проблемой.
Может поэтому я завидовала музыкантам. Они могли вылить всё — боль, злость, любовь — прямо на сцене, крича в микрофон, и за это их обожали.
А вот когда твои эмоции выплескиваются в обычной жизни — это уже не шоу, а просто избыток чувств, от которых некуда деться.
Одна из самых мощных фотографий в истории музыки была не на обложке журнала. Это был случайный кадр Курта Кобейна, плачущего за кулисами.
Помню, как часами смотрела на эту фотографию. Он сидел на полу в рваных джинсах и фланелевой рубашке, один локоть упирался в колено, а другой рукой он сжимал волосы в кулаке, его лицо было искажено болью, и он свободно плакал. Даже несмотря на его заслуженный успех, эмоции правили им.
Эту фотографию никогда не следовало делать. Это был момент слабости, и он заслуживал пережить его в одиночестве. Но в то же время, этот мощный снимок заставил меня почувствовать, что я не одинока в своей борьбе за то, чтобы сдерживать свои эмоции. Я понимала его неспособность держать их под контролем даже на публике, особенно когда было больно.