Дракула
Шрифт:
— Миссис Харкер?
Я кивнула.
— Бывшая мисс Мина Меррей?
Я снова кивнула.
— Я пришел к Мине Меррей, подруге Люси Вестенра. Собственно, из-за нее я и пришел.
— Сэр, — сказала я, — для меня нет лучшей рекомендации, чем то, что вы были другом Люси, — и протянула ему руку.
Профессор взял ее и очень мягко заверил:
— О мадам Мина, я не сомневался, что у этой бедной милой девушки замечательная подруга, но реальность превосходит ожидания… — И он учтиво поклонился.
Я спросила, зачем он хотел меня видеть, и профессор сразу приступил к делу:
— Я прочел
— Думаю, доктор, я смогу рассказать вам все.
— Ах вот как! У вас прекрасная память на факты и детали? Это не так часто встречается у молодых дам.
— Нет, доктор, просто я все записала тогда. Могу, если хотите, показать вам.
— О мадам Мина, буду очень признателен, вы окажете мне большую услугу.
Я не устояла перед соблазном слегка озадачить его — это, наверное, чисто женское свойство — и подала ему стенографический дневник.
Он благодарно поклонился:
— Вы позволите мне прочесть его?
— Если желаете, — ответила я притворно-застенчиво.
Профессор открыл дневник — и лицо его изменилось. Он встал и вновь поклонился:
— О, какая вы умница! Я знал, что Джонатан — образованный человек; оказывается, у его жены те же достоинства. Но не будете ли вы так любезны помочь мне расшифровать его? Увы! Я не владею стенографией.
Тут я поняла, что на этом вся моя шутка и кончается; мне стало неловко, я достала из рабочей корзинки перепечатанный на машинке экземпляр.
— Простите, я нечаянно перепутала. Я еще раньше думала о том, что вам, может быть, захочется расспросить о бедной Люси, а времени у вас мало, — вот я и напечатала все на машинке.
— Как вы добры, — сказал он, и глаза его просветлели. — Не позволите ли вы мне прочесть его сразу? У меня могут возникнуть вопросы по ходу чтения.
— Конечно. Пожалуйста, читайте, а я пока распоряжусь насчет ланча, за которым вы сможете задать мне вопросы.
Ван Хелсинг поклонился и, устроившись в кресле спиной к свету, углубился в чтение. Я же вышла — главным образом для того, чтобы не мешать ему. Когда я вернулась, он взволнованно ходил взад и вперед по комнате. Бросившись ко мне, он взял меня за руки.
— О, если б вы знали, чем я вам обязан! Эти записки — как луч солнца. Они все объясняют. Я ошеломлен, ослеплен — столько света! Хотя там, дальше, и собираются тучи. Но вам этого не видно. Ах, как я благодарен вам, какая же вы умница! Сударыня, если когда-нибудь Абрахам Ван Хелсинг сможет быть чем-то полезен вам или членам вашей семьи, надеюсь, вы дадите мне знать. Сочту за удовольствие помочь вам как друг. Сделаю для вас все, что в моих силах. Есть люди темные и светлые, вы излучаете свет. И жизнь ваша будет светлой и счастливой, а ваш муж будет счастлив — благодаря вам.
— Но, профессор, вы переоцениваете меня — ведь вы меня не знаете.
— Не знаю вас? Я, старик, всю жизнь изучавший людей; я, исследовавший
Я воспользовалась возможностью поговорить о Джонатане:
— Он почти совсем поправился, но смерть мистера Хокинса выбила его из колеи.
— О да, знаю, знаю. Читал ваши последние письма.
— Думаю, кончина этого человека сильно расстроила его, потому что, когда в прошлый четверг мы были в Лондоне, у него снова случился приступ.
— Так быстро после воспаления мозга! Это очень нехорошо. А что за приступ?
— Ему показалось, что он видел кого-то, напомнившего ему о чем-то ужасном — о том, что, собственно, и привело его к болезни.
Тут я не выдержала. Все разом нахлынуло на меня — и жалость к Джонатану, и пережитый им кошмар, и страшная тайна его дневника, и страх, не покидавший меня с тех пор. Со мной случилась настоящая истерика — я бросилась на колени и умоляла вылечить моего мужа. Профессор Ван Хелсинг взял меня за руки, поднял и, усадив на диван, сел рядом. Потом очень сердечно сказал:
— Я одинок, всегда очень много работал, и времени для дружбы оставалось мало. Но с тех пор, как мой друг Джон Сьюворд вызвал меня сюда, я узнал столько хороших людей, видел столько благородства, что теперь больше прежнего ощущаю свое одиночество. Уверяю вас в своей бесконечной преданности — вы вселили в меня надежду: все-таки остались женщины, делающие жизнь счастливой, и сама их жизнь служит хорошим примером для детей. Я рад, очень рад, что могу быть полезным вам; если болезнь вашего мужа в моей компетенции, сделаю все, что в моих силах, чтобы он был здоров, мужествен и вы — счастливы. А теперь вам нужно подкрепиться. Вы переволновались и, возможно, излишне тревожитесь. Джонатану не понравится, что вы так бледны. А все, что ему не нравится в тех, кого он любит, ему не на пользу. Поэтому вам ради него нужно поесть и улыбнуться. Теперь я знаю все о Люси, и мы больше не будем говорить об этом, чтобы не расстраиваться. Я переночую в Эксетере — хочу обдумать, что вы мне сообщили, а потом, если позволите, задам вам еще несколько вопросов. Кстати, вы должны рассказать мне о болезни вашего Джонатана… а теперь время ланча.
Когда мы вернулись в гостиную, он кивнул мне:
— Так расскажите же мне все о нем.
Мне стало страшно: этот серьезный ученый решит, что я слабоумная дурочка, а Джонатан — сумасшедший, ведь дневник его такой странный. Я было заколебалась, но, подумав о его доброте и обещании помочь, все-таки начала:
— Профессор, мой рассказ будет столь странным, что прошу вас не смеяться надо мной или моим мужем. Со вчерашнего дня я сама то ли в сомнении, то ли в лихорадке, но будьте снисходительны, не считайте меня наивной простушкой из-за того, что я хоть в какой-то мере поверила в возможность столь странных явлений.