Дракон Его Величества

ДРАКОН ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА

"Единорог" содрогнулся, выплюнул облачко дыма и откатился назад, оставив на рыхлом снегу

глубокие борозды. Четвертьпудовое чугунное ядро по кривой дуге полетело в сторону серого, едва

видного в зимней мгле, города и, не дотянув совсем немного до синей грозной массы, которую

представляли собой ряды французов, упало в сугроб. Вместо того, чтобы срикошетить от земли и

принести-таки

в скопление солдат смерть и смятение, оно подняло лишь фонтан белого снега и

комья грязи.

Артиллерийский расчет быстро подбежал к орудию и, чтобы вернуть его на место и откорректировать

высоту дула, потянул за веревку, продетую в дельфины - скобы в виде единорогов, благодаря

которым оно и получило свое название.

Грохот выстрелов заставил встрепенуться лошадь, что стояла чуть позади. Она забила копытом и

испуганно опустила голову. Всадник, не спуская глаз с неприятельских позиций, натянул поводья и

погладил животное по шее.

– Тише, друг.

Капитан Санкт-Петербургского драгунского полка Иван Саблин говорил негромко. Канонада

центральной батареи перекрывала его с легкостью, но кричать не было нужды. Спокойным, уверенным

голосом ему надлежало показать лошади, что он, человек, чувствует ее испуг, понимает, и будет

рядом, пока эти чудища не прекратят извергать гром и ядра. Сегодня ему необходим был верный,

боевой напарник, которым для каждого кавалериста являлась лошадь. А это бедное, испуганное

животное впервые видело битву и дрожало всем телом.

Саблин еще сильнее натянул поводья и с сожалением вздохнул, выпустив в морозный воздух облачко

пара. Это была не его лошадь, место за батареей так же было чужим. И с самого рассвета драгун

чувствовал, что это совсем не его день.

Если быть точным, то все в Польской кампании с самого начала было против капитана, а ночной

разговор с генералом Беннигсеном и вовсе стал приговором. Отчасти справедливым, но не ставшим

от этого более легким.

Перед глазами до сих пор стоял образ сурового генерала, с которым Саблин увиделся в Ауклаппене,

небольшой деревушке неподалеку от Эйлау.

По случаю вызова к главнокомандующему, капитан бросил шинель в лагере и торопливо прошел до

квартиры Беннигсена, как был, в одном мундире. Ни сильный мороз, ни ледяной ветер не смогли

остудить пыл взволнованного драгуна. Да и переживать было от чего.

За всю долгую службу - а Саблин почти двадцать лет находился в беспрерывных походах, - не

случалось с ним такой оказии.

Не успели жерла пушек остыть после пекла Пултуска, как император повелел наградить большую

часть офицеров и низших

чинов за проявленное мужество. И Саблину, волею судеб находящемуся в

тот момент в Петербурге, было предписано доставить награды в расположение армии. А заодно и

возглавить запасной полуэскадрон, коему надлежало покинуть место постоянной дислокации и

соединиться с полком.

Казалось бы, что может быть проще? Проследовать с сотней великолепных драгун по следам

многотысячной армии и передать генералу сундучок с наградами. За свою долгую военную карьеру

Саблину приходилось выполнять куда более сложные задания. Но, видимо, та легкость, с какой он

нагонял полки, сыграла с ним злую шутку.

Саблин шел к Прейсиш-Эйлау по Кенигсберской дороге, и со дня на день рассчитывал быть в штабе.

На его беду в один из вечеров зима решила напомнить о себе, и жуткая метель заставила драгун

искать укрытие в придорожных деревушках.

Только после того, как всем его людям был найден теплый и сухой угол, капитан озаботился и о

себе. На пару с подпоручиком Карповым, он подошел к домишке, окна которого уютно освещали пара

свечей.

– Расседлай лошадей, - велел Саблин и поторопился к спасительному теплу растопленной печи.

Карпов не чурался работы. Как любой кавалерист, он предпочитал сам следить как за своим, так и

за капитанским скакуном. К тому же, крестьянское прошлое брало верх над офицерским настоящим, и

лучше Карпова для присмотра Саблину было не сыскать.

Но не успел капитан отогреть замерзшие члены, как, распахнув двери и впустив внутрь снежный

вихрь, в дом ворвался подпоручик, а в жизнь и карьеру Саблина - смута.

– Лепесток, ваше благородие!

Лепесток - трехлетний черный жеребец с белым характерным пятном на лбу, - был любимчиком

Саблина. Малейшего движения коленом хватало, чтобы он сорвался с места в нужном всаднику

направлении. А грохот пушек и свистящие ядра пугали его не больше хлопка ладошами какого-нибудь

мальчишки из обоза. И теперь Лепесток исчез. Карпов снимал новый, выданый перед походом,

розовый вальтрап со своей лошади, когда услышал за спиной приглушенный стук копыт. Жеребец

капитана скрылся в снежной буре, и подпоручик даже не видел, человек ли тому был виной или

нежданный испуг Лепестка.

Верный конь ценнее пруссака-союзника, и Саблин, узнав о пропаже, почувствовал, как сердце упало

в пустой желудок. Особо страшным было то, что сундучок с наградами остался пристегнут к луке

седла, а значит, мечты о новом звании замело снегом, как и следы Лепестка, преследовать