Драфт
Шрифт:
Он стоял в огромном, тускло освещенном зале. Тысячи зеркал отражали свет огромных хрустальных люстр, свисающих почти до самого блестящего лакированного паркета.
Тим моргнул и растерянно огляделся.
— Нам нужна твоя помощь, — раздался глубокий, величественный голос. Тим обернулся и увидел короля Оберона в роскошной темно-синей мантии.
— Ваше величество, — пробормотал Тим, неловко склонив голову и одновременно оглядывая себя. Он был в неприметных джинсах и футболке, без обуви и в одном носке. Тим быстро поднял глаза, надеясь, что такой вид не будет расценен как оскорбление короны. Он уже однажды оказался
— Ты должен ее спасти, — продолжал Оберон, не обращая на его приветствие — и, кажется, внешний вид — никакого внимания.
— Кого?
— Ты должен спасти мою дочь.
Было неясно, ответил ли он на вопрос Тима или просто продолжал свою речь.
— Ты должен спасти принцессу.
Тим уставился на него, удивленно вздохнул — и проснулся.
S2E08
Энн спала рядом, крепко и безмятежно. Свет уличных фонарей, просачиваясь сквозь занавески и отражаясь от потолка и стен, окрашивал ее обнаженную кожу в бронзовый оттенок.
Глядя на нее, Тим совершенно позабыл о своем сне. Реальность того, что Энн действительно была здесь, рядом, парализовала его; сердце пропустило удар, дыхание остановилось, и он застыл на вечность длиной в пару секунд, наблюдая за медленным движением ее плеча, которое поднималось в такт ее медленного дыхания.
Он хотел прикоснуться к ней, но боялся разбудить, разрушить искусственное спокойствие ее сна — этот хрупкий момент перемирия и взаимопонимания между ними. Он не знал, что она скажет, если проснется. Может быть, она посмотрит на него серьезно и мягко — и скажет, что это было ошибкой. И он слишком хорошо понимал это сам, чтобы суметь прожить еще хотя бы минуту после таких слов.
Поэтому он просто смотрел на нее.
Через несколько минут он начал снова погружаться в дремоту, и на грани сна его настигли слова:
«Ты должен ее спасти».
Тим резко вынырнул из полудремы.
Он снова взглянул на Энн, потом осторожно перекатился на бок и поднялся. Телефон был в брюках на полу; на часах было без пятнадцати пять. Вероятно, у него было несколько часов до того, как Энн проснется. Тим мог быстро заглянуть в Ноосферу, выяснить, что значил его сон, и вернуться, прежде чем она вообще заметит его отсутствие. Возможно, это и правда был всего лишь сон — и тогда он вернется через пару минут.
Но он должен был проверить.
Тим взял одежду из шкафа и вышел из спальни, осторожно прикрыв за собой дверь. Он оделся в темной гостиной, не включая свет; это казалось варварством, будто свет мог разрушить хрупкую, но осязаемую нежность, все еще висящую в воздухе. Она не должна была исчезнуть резко — только медленно раствориться в сером рассвете, что крался к окнам, усыпанным дождевыми каплями. И Тим должен был вернуться до того, как это произойдет.
Он зашнуровал ботинки и уже собирался уходить, когда внезапно замер. Конечно, он постарается вернуться как можно скорее — но что, если он не успеет? Тим представил Энн, проснувшуюся в пустой квартире после всего, что произошло. Он достал телефон и быстро набрал сообщение — он знал, что у нее отключены звуковые уведомления.
«Нужно было отойти на минуту. Я скоро вернусь».
Тим замер на мгновение, раздумывая, не надо ли дописать что-то еще. «Целую»? «Уже скучаю»? Он поморщился и отправил
Оказавшись в пустыне, Тим на мгновение остановился, собираясь с мыслями. Он знал, кого ему нужно найти — но не был до конца уверен, где его нужно искать. В первый раз Тим видел Оберона в Стране Конфет, и возвращаться туда ему не хотелось сразу по нескольким причинам. Но Оберон из сна говорил с ним не в кислотно-цветных коридорах. Тим пытался вспомнить ощущение, атмосферу огромного зала — и был уверен, что это было совсем другое место Ноосферы.
Но там его тоже мог поджидать дракон.
Тим задумался, ковыряя носком ботинка сухую красную почву.
Станет ли дракон нападать на него, если он будет без Идена? Если эта идея пыталась добраться до Идена, как тот утверждал — захочет ли она добраться и до Тима? Если ей нужен Ловец, то нужен ли ей и Сказочник?
Тим поморщился. У него было стойкое ощущение, что он снова пытается вмешаться во что-то, что было выше его понимания и за что ему платили недостаточно много, несмотря на щедрую зарплату, назначенную Иденом.
Но ведь он собирался делать это и не для Идена, верно? Это было его, Тима, дело. А значит, он должен был постараться во всем разобраться сам, по мере сил.
Тим закрыл глаза и сделал шаг.
Он сразу понял, что попал в правильное место — громадная мраморная лестница, представшая перед ним, сияла белизной с такой же нестерпимой яркостью, как и зал в его сне. Ступени были гладкими, со скругленными углами, и узкая ковровая дорожка темного-синего бархата подчеркивала бессмысленную ширину лестницы — между тяжелыми каменными перилами мог бы легко промаршировать полк.
Лестница была полной противоположностью той, что Тим видел в Доме у Идена — светлой, открытой, обрамленной высокими окнами и зеркалами, преумножавшими молочный свет. Тим уверенно ступил на дорожку и начал подниматься; лестница внушала ему доверие.
На просторной промежуточной площадке он подошел к окну и выглянул наружу — но за окном ничего не было, кроме белого тумана, клубившегося у самых стекол. И все же Тиму показалось, что стоит туману рассеяться, и за окном окажется просторный парк, похожий на поместья в экранизациях классической английской литературы — с аккуратно подстриженными кустами, дорожками, посыпанными мелким гравием, и парой павлинов, прогуливающихся по бархатным газонам.
— Здесь не водятся павлины, — донесся голос сверху.
Тим обернулся и увидел Идена, стоящего наверху следующего пролета. Он был одет в черный бархатный камзол времен Людовика Солнце и черном парике с длинными буклями.
Вселенная внимательно смотрела на Тима из глубины темных глаз.
В первый момент он страшно испугался. Сердце заколотилось, ладони вспотели, и он ясно почувствовал себя четырнадцатилетним, когда мать без стука вошла в его комнату, а он не успел закрыть экран ноутбука. Он понятия не имел, что Иден здесь делает — но совершенно точно не хотел его сейчас видеть. Черт возьми, он может хоть ненадолго оставить его в покое? Затем на смену стыду пришло раздражение — оно встало на стражу сознания и заняло самую выгодную позицию, скрывая за гримасой недовольства все остальные неприятные эмоции.