Дознаватель
Шрифт:
Ну, не бывает такое. Не бывает.
Или все-таки у Полины не тот? Или тот? Но взяла она его как раз с места убийства. И временно прятала у себя. А тут и выдала сведения. Ровно почти через год. Гадость такая.
Я немедленно вернулся к Евке. Пересмотреть ножи.
Калитка оказалась закрытая изнутри. Я тарабанил, кричал, чтоб Евка пустила.
В ответ — ни звука.
Обошел хату с тыла. Постукал в окошки. Одно, которое в комнате, укрытое сиренью, открыто.
Я подал голос:
— Ева, откройте,
Никто ничем не ответил.
Я перелез через подоконник. На кухне долго и без страха шарил по ящикам. Между прочим, помнил, где тогда нашли ножи. Ни одного ножа, похожего на те, которые я помнил: большие, тяжелые, надежные. Ни единого похожего не нашел. Новые — лежали. Ручки желтенькие блестели. Дерево хорошее. А сталь так себе. Переклепанная из раннего чего-то. Потрогал пальцем — наточены крепко. Так только мастер точить умеет. Баба не сделает подобную работу в домашних условиях. Новенькие ножи.
Я твердо расположился на табуретке в углу — ждать. Раз калитка изнутри на засове, раз окно открытое, значит, выбежала задами на минутку. Явится — я ее и спрошу по-хорошему про режуще-колющие предметы.
Минут через пять слышу — дверь открывается, в хату кто-то входит. Со смехом причем.
Узнаю голос Евки. И мужской. Смутно знакомый.
Евка говорит:
— И представляешь, он меня сюда пытать пришел. Прямо пытает и пытает. А я ж вижу, бесстыжими глазами меня ест. И под стол посмотрел. Знаю я, как мужики под стол смотрят. На коленки мои смотрел. Сережа, ну какой нахал! Думает, если я незамужняя и интересная, так всем можно на мои коленки смотреть.
Мужчина разборчиво засмеялся:
— Ха-ха-ха!
Ева частила:
— Он как смотался, так я к тебе. Высказать возмущение. Заодно пригласить. Ты ж скромный. Без приглашения не будешь. — Тут Ева неприятно хихикнула. — У меня ж условия. А у тебя повернуться негде. Бабка, дед, всё слышат, всё носами чуют. Ты ж рад? Сейчас кушать будем. У меня готовенькое все.
И на кухню. Ко мне то есть.
Стала на пороге как вкопанная.
И мужчина за ее спиной обнаружился. Хробак Сергей Николаевич.
Хробак Еву отодвинул и вышел наперед:
— А он и не ушел. Или как?
Хробак смотрел на меня, вроде на вошь. Вследствие своей должности начальника потребсоюза. Но мне начхать.
Говорю:
— Я по служебной необходимости.
Хробак строго сказал:
— По служебной необходимости в дверь стукают. А воры, например, через окна сигают.
Я возмутился:
— Но-но! Я при исполнении, а вы меня оскорбляете. У меня вопрос к гражданке Еве Воробейчик. А вас назначаю понятым при этом.
И к Еве обращаюсь без лишних слов:
— Где старые ножи, которые остались от вашей сестры гражданки Лилии Воробейчик?
Ева вся покраснела. Плечи у нее выпирали из шлеек сарафана, так и они пошли пятнами. Не говоря про лицо и так далее.
— Какие ножи? При жизни Лили были старые ножи, хорошие, но старые. Я как сюда приехала, ни одного того ножа
Я уточнил:
— Малка называла покойную пострадавшую прошмондовкой? Почему грубость такая?
Ева пожала плечами:
— Она ее сильно недолюбливала. С детства. А прошмондовка — так у Малки все прошмондовки, кто без свадьбы это самое. Тем более налево и направо.
Да. Хорошие намеки со стороны родной сестрички.
Хробак приблизился ко мне и взял за плечо.
А я сижу как ни в чем не бывало.
Говорит:
— Больше нету вопросов?
Я медленно поднялся. И руку его скинул только после того, как встал на весь свой рост — а так придерживал своими двумя пальцами его ладошку. Я выше на целую голову. Вот когда моя голова стала выше его, я хробаковскую ладошку вежливо и скинул.
— Вы, гражданин Хробак, руки не распускайте. Вам руки еще пригодятся. Не лишние. А вопросов больше на сегодняшнюю минуту у меня к гражданке Еве Воробейчик нету. А если будут — я ее в отделение милиции вызову. Повесткой. Как всех советских граждан. До скорого свидания.
Они меня проводили молчанием. Вроде почетный караул.
Я шел и насвистывал. И вдруг заткнулся на выдохе-вдохе: ржавым ножиком из воды, который почти год лежал на дне, в тине, перчаточку гипюровую не разрежешь ровненько. Да и никак не разрежешь. Порвать клочками — можно. И то если зацепить и тянуть. А разрезать по линеечке — ни за что.
Тут жадность Полину подвела. По линеечке потом и зашить незаметно можно. По ниточке. А если в клочья — не зашьешь. Хоть убейся. Наглядности она хотела. Наглядность ее и подвела. Палку она перегнула, вот что она допустила. Перегнула.
Я не терял ни минуты и отправился к Полине.
От ее калитки как раз отходила женщина. Солидная. Заказчица. Угадала мое направление и рассказала, что Полина Львовна только что с чемоданом уехала. В гости к родственникам. По большому маршруту. В Киев, потом еще куда-то. Заказчица сама ей помогала вещи вынести на улицу. А тут ее, между прочим, такси подхватило.
«Уже на вокзале, наверно, вещи в поезд заносит».
Я посмотрел на часы. Никакого поезда на Киев в это время не было. И зачем нормальному человеку поезд? Автобусом или на пароходике «Крупская» по Десне. Они чаще ходят. И приятней.
И стало мне так нудно на душе и всюду внутри… Гоняться за бабой — на вокзал, в речпорт. И опять услышать от нее брехню.
Нет.
Пошел в свой пустой дом. По дороге купил бутылку водки.
Дома открыл. А не пил. Заткнул газетной затычкой. Долго сидел на балконе, смотрел вдаль.