Дознаватель
Шрифт:
Евсей набычился:
— Я в чужие дела не лезу. Никогда. Думал, ты меня за это уважаешь. Откуда я знаю. Довид что-то махерит по кирпичной части. Может, он тебе кирпича подкидывает втихаря. Для сарайчика на старой квартире. Ты строить хотел. Он мне как раз и намекнул: для пользы личного твоего дела передать адрес. Ну, теперь ты переехал, тебе сарайчик присобачивать негде. Но мало ли что? Был бы кирпич. Правильно?
Я ответил решительно:
— Неправильно.
Прочитал бумажку. Адрес такой: Остер, улица Фрунзе, за последним
На самое прощание Евсей пробормотал:
— Ты, Миша, люди балакают, недокрутил с Моисеенко. Помнишь, который руки на себя наложил?
— Ну. Помню. В глазах висит каждую ночь.
— Говорят некоторые, и у нас в отделении тоже. Темное дело. Темное. Я как могу — осаживаю, не чипляйтесь, говорю, к Мишке, все что надо — сделал. Артист нервный попался. Вот и конец.
Я резко оборвал:
— Какие твои разговоры, я знаю. Виляешь. И разговоры твои вилючие. Конкретно кто бочку катит?
— Машинистка Светка. Она с начальником сейчас крутит. Губы бантиком сложила и нарочно при мне процедила: «Миша твой, Евсей, недосмотрел. С тобой дружит, аж обнимается, а недосмотрел». Светка — прошмондовка. Шлендра. Сама б не додумалась. Повторяет.
Я развернул Евсея к себе близко лицом и закончил нашу беседу таким образом:
— Через тебя ко мне претензии. Видишь, зацепили. Гутин — сомнительный по национальному вопросу, Цупкой с Гутиным в обнимку взасос целуется, давай по Цупкому огонь дадим. Нет. Не получится у них!
Евсей засветился, хоть я его и больно прижал за плечи.
— Не получится, Миша! Мы кровь вместе проливали. Не получится.
Я не знал, как поддержать товарища, и только сказал:
— Ото ж.
Настала возможность поехать в Остер, как я хотел и делал план. А дома я объяснил: еду на родину, в село Рябина между Харьковом и Сумами. Далеко от Чернигова. И на работе распространил ту же версию. Отгремела большая война. У меня мать и отец замучены фашистскими извергами как передовые колхозники, причем отец — активист. Отдать последний поклон могилам родителей — на такую мотивировку я вынужден был решиться. Стыдно.
Но и в то же время не стыдно. После Остра я наметил и в самом деле добраться до Рябины. Если получится.
Кто не знает, объясняю.
Задним числом всегда легко осуждать. А в те годы чувства были накалены пожарищами прошедшей войны. До счастья подать одной рукой. И всякое препятствие после кровопролитных боев виделось незначительным на мирном фоне. Это я не для философии, а для сведения.
И такое препятствие мне подставила Воробейчик Лилия.
Да, интересная женщина до своей смерти. По рассказам в ее адрес. Но вот ее нету. А у меня неприятности. Досадно? Досадно. Но ладно. Честное имя дороже я не знаю чего.
Евсею ничего не сказал. Откровенность — хорошо, а совесть лучше. И совесть мне диктовала: никого вмешивать
Перед поездом прогулялся по улице Цеткин.
Дом 23 не издавал ни звука.
Я обогнул строение сзади, перелез через забор.
В курятнике мертвая тишина. Дверь распахнута, ни пушинки, ни зернинки.
Остер — известная еврейская местность. Примерно большинство евреев. Остальные украинцы. Чуть-чуть русских.
Среди разрухи кое-где росли постройки. Неказистые, но из добротного леса. Дома не дома, но и не совсем щелястые бараки. Люди сами для себя строили. Доска к доске пригнаны на совесть. А потом еще и обошьют дранкой. Жить да жить.
Остер встретил меня свадьбой. Женился еврей с еврейкой. И гости, будем откровенны, сплошь евреи. Не без украинских товарищей, но в основном и целом. Слышалась еврейская речь, особенно со стороны пожилых.
Веселье уже дошло до такой степени, что танцевать вывалили из дома на улицу.
Играл оркестр — скрипка, бубен, аккордеон. Я сразу отметил: аккордеон трофейный, немецкий. Насмотрелся в Германии. У немцев два инструмента для веселья — губная гармошка и аккордеон. У евреев скрипка, известно. Теперь и аккордеон прибавили. А скрипач какой-то недоделанный. Сикось-накось. Потом сообразил — левша. Скрипку не по-человечески держит.
Играли вроде жизнерадостно, но заунывно. Подпевали мало. Когда заиграли украинскую — «Ты казала — у неділю», — загорланили все. Хором. Песня что надо. На века. Народная.
Что характерно, еврейские дети в большом количестве. И маленькие, и постарше — разного телосложения. В массе худенькие и чахлые. Но и толстые в том числе. А украинские — сплошь худенькие. Порода. Еврейский ребенок лучше усваивает пищу. Или кормят его особым способом, как гуску на зарез. Впихивают через глотку. А наши: поел не поел — бувай здоров, біжи з хати.
Я, как сторонний, быстренько прошел мимо.
Но за мной увязался член свадебной команды с красной повязкой на рукаве:
— Товарищ, выпейте с нами за здоровье молодых. Приглашаем от всей души.
И так в меня вцепился, клещами не растащить.
Голосит, как скаженный:
— До нас идите, до нас! Усех приглашаем! Увесь Остер гуляет!
И — полное внимание к моей персоне с тыла и с флангов.
Я б, конечно, не должен. Тут только зацепись языком, сразу развернут на полную катушку. Откуда? Кто? К кому? Зачем? Дешевле пойти на поводу и потом незаметно исчезнуть.
В голове мгновенно сложилось: если спросят, скажу, что проездом, по служебной цели.
Зашел в дом. Там вокруг стола группировались некоторые гости. Ясное дело, царило разорение. Тарелки с объедками, бутыли полупустые. Ничего подозрительного.