Дознание
Шрифт:
— Да.
— А вы верите в бога?
— Верю.
— И думали, что робот не должен верить?
— Ну да.
— И что, если б вы сказали «верю», было бы легче догадаться, кто вы на самом деле?
— Да. Именно так и было.
— Но ведь и робот может верить в бога, — помолчав, сказал Пиркс небрежно, словно мимоходом, так что Броун даже глаза вытаращил.
— Как вы сказали?
— А вы считаете, что это невозможно?
— Никогда мне это в голову не пришло бы.
— Ладно, пока хватит. Это — сейчас,
— Да. Мне кажется, что этот темный… Барнс — не человек.
— Почему вам так кажется?
— Это все мелочи, почти неуловимые, но в сумме они что-то дают… Прежде всего — когда он сидит или стоит, он совсем не шевелится. Как статуя. А вы же знаете, ни один человек не может долго находиться в совершенно неизменной позе. Когда ему становится неудобно, нога затечет, он невольно пошевелится, переступит с ноги на ногу, проведет рукой по лицу, а Барнс прямо застывает.
— Всегда?
— Нет. Вот именно — не всегда. Это мне и показалось особенно подозрительным.
— Почему?
— Я вот думаю, что он делает эти незаметные, словно бы невольные движения, когда специально о них думает, а как забудет — так застывает. А у нас-то как раз наоборот: мы именно должны сосредоточиться, чтобы какое-то время сохранять неподвижность.
— В этом что-то есть. Что еще?
— Он все ест.
— Как это «все»?
— Все что дают. Ему абсолютно все равно. Я это уже много раз подмечал: и во время путешествия, когда мы летели через Атлантику, и еще в Штатах, и в ресторане на аэродроме — он совершенно равнодушно ест все что подадут, а ведь у каждого человека обычно есть какие-то вкусы, чего-то он не любит.
— Это не доказательство.
— О нет, безусловно, нет. Но вместе с первым, знаете ли… И потом еще одно.
— Ну?
— Он не пишет писем. В этом я уже не на все сто процентов уверен, но я, например, сам видел, как Бартон опускал письмо в почтовый ящик.
— А вам разрешается писать письма?
— Нет.
— Я вижу, вы тщательно соблюдаете условия договора, — проворчал Пиркс. Он выпрямился на койке и, придвинув лицо к лицу Броуна, неторопливо спросил: — Почему вы нарушили данное вами слово?
— Как? Что вы сказали?! Командор!
— Вы же дали слово, что сохраните свою подлинную сущность в тайне.
— А! Да. Я дал слово. Однако я полагаю, что существуют такие ситуации, когда человек не только имеет право, но даже обязан так поступить.
— Например?
— Именно сейчас такая ситуация. Они взяли металлических кукол, оклеили их пластиком, подрумянили, перетасовали с людьми, как крапленые карты, и хотят заработать на этом большие денежки. Я считаю, что каждый порядочный человек поступил бы так же, как я, — а разве больше никто не обращался к вам?
— Нет. Вы первый. Но мы ведь только что стартовали… — сказал Пиркс.
— Я постараюсь и в дальнейшем помогать вам в течение всего рейса… И я сделаю со своей стороны все, что вы сочтете нужным.
— Зачем?
Броун удивленно заморгал кукольными ресницами.
— Как это — зачем? Чтобы вам легче было отличить людей от нелюдей.
— Броун, вы же взяли эти восемь тысяч.
— Да. Ну и что? Меня наняли как пилота. Я и есть пилот. И вдобавок неплохой.
— По возвращении вы возьмете остальные восемь за две недели полета? За такой рейс никому не дают шестнадцать тысяч — ни командиру, ни пилоту первого космического класса, ни навигатору. Никому. Значит, эти деньги вы получили за молчание. По отношению ко мне, по отношению ко всем другим — хотя бы к конкурирующим фирмам Вас хотели уберечь от любых искушений.
На красивом лице Броуна выразилось полное смятение.
— Так вы меня еще и попрекаете тем, что я сам пришел и рассказал?!
— Нет. Ничем я вас не попрекаю. Вы поступили так, как сочли правильным. Какой у вас КИ?
— Коэффициент интеллектуальности? Сто двадцать.
— Этого достаточно, чтобы разбираться в некоторых элементарных вещах. Ну, скажите, какая мне, собственно, будет польза от того, что вы поделились со мной своими подозрениями насчет Барнса?
Молодой пилот встал.
— Командор, прошу прощения. Если так — произошло недоразумение. Я хотел как лучше. Но раз вы считаете, что я… словом, прошу вас об этом забыть… Только помните…
Он замолчал, увидев усмешку Пиркса.
— Садитесь. Да садитесь вы! Ну!
Броун сел.
— Что ж вы не договариваете? О чем я должен помнить? Что обещал никому не сообщать о нашем разговоре? Верно? Ну а если я в свою очередь решу, что имею право о нем сообщить? Спокойно! Командира нельзя перебивать. Вот видите, все это не так просто. Вы пришли ко мне с доверием, и я ценю это доверие. Но… одно дело — доверие, а другое — здравый смысл… Допустим, я теперь наверняка знаю, кто вы и кто — Бартон. Что мне это даст?
— Ну… это уж ваше дело. Вы должны после этого рейса оценить пригодность…
— О, вот именно! Пригодность каждого. Но ведь вы же не думаете, Броун, что я буду писать неправду? Что я поставлю минусы не тем, которые хуже, а тем, которые не являются людьми
— Это не мое дело, — натянуто проговорил пилот, ерзавший на стуле во время этого разговора.
Пиркс смерил его таким взглядом, что тот замолчал.
— Вы только не стройте из себя этакого усердного ефрейтора, который, кроме своей бляхи, ничего не видит. Если вы человек и чувствуете солидарность с людьми, то вы должны попытаться оценить всю эту историю и осознать свою ответственность.