Дождь
Шрифт:
— Несомненно, гораздо большее удовольствие мне бы доставило кое-что другое… но так ты хотя бы разговариваешь со мной. Ну что, обедать пойдем, или в углу тебе больше нравиться? — он поднял Тамми на руки, и теперь его лицо было так близко, что она видела пляшущие искорки в его смеющихся глазах.
— Пойдем, — тяжело вздохнула девушка.
— Правильно, маленькая. Худой мир все же лучше хорошей войны, — заметил владыка, опуская ее на ноги и освобождая от пут.
После обеда они снова двинулись в путь. Через несколько часов поля исчезли, сначала сменившись мелкими кустарниками вперемешку
Тамми прикрыла глаза, впитывая в себя энергию стихий, и хотя день был солнечным, безветренным и теплым, она чувствовала приближение дождя. Она любила летние ливни, слепой дождик, поливающий землю из густой серой тучки, неведомо каким образом затерявшейся на лазурном небосклоне в солнечный жаркий день. После такого дождя всегда появлялась радуга, дорога, ведущая в храм высших богов. Так всегда говорила ей бабушка. И Тамми верила, что духи близких, поднимаясь по сияющему мосту, уходят в лучший мир. Радуга, расцвечивающая яркими красками небесную синь, всегда вызывала у нее непонятное ощущение счастья и детского восторга.
Дождь начался внезапно. Мелкий, теплый, моросящий, выбивающий по зелени листвы звонкую дробь. Тамми подставило лицо ласковым каплям, упоенно жмурясь, откинувшись назад, и вдруг почувствовала спиной, как напрягся темный властелин, как от него толчками пошли волны гнева, раздражения, злости.
— Что он тебе сделал? — повернувшись к мужу, удивленно спросила она.
— Кто? — Рэйнэн переключил свое внимание на жену.
— Дождь, — Тамми упрямо захотелось докопаться до истины: чем безобидное явление природы так не угодило темному властителю?
— Ничего хорошего, — недовольно ответил Рэйнэн, не желая дальше продолжать разговор.
— Это глупо — обижаться на дождь! Это все равно, что ненавидеть солнце за то, что оно светит, или ветер за то, что он дует.
Рэйнэн молчал, только смотрел вперед как-то зло и хмуро. Тамми понимала, что дождь все сильнее выводит его из себя, свидетельством тому были четко проступившие на скулах желваки. Это было так странно… Зачем она это сделала, для Тамми так и осталось загадкой, но, выплеснув поток силы, она развеяла облако, прогоняя раздражающий темного легкий дождик. Он облегченно вздохнул, но по-прежнему продолжал безмолвствовать, напряженно сжимая в руках вожжи и сверля недобрым взглядом проплывающие мимо силуэты деревьев. А потом вдруг заговорил, рвано, хрипло, прерывисто:
— Наследнику темной империи не позволялось иметь игрушки, друзей или простых детских развлечений, коими изобилует детство любого обычного ребенка. С ранних лет моими игрушками было оружие, а играми — бои и спарринги, из которых чаще всего я выползал еле живым. Как-то раз я нашел на улице собаку. Шел ливень. На улицах города было холодно и пустынно, а пес стоял посреди площади, не обращая внимания на непогоду. Мокрый,
Он любил устраивать безумные по своей жестокости развлечения, отдавая на растерзание диким животным тех, кого считал врагами империи. Он привязал собаку к столбу в центре ристалища и сказал, что завтра утром ее отдадут на завтрак гракхам, а я должен буду смотреть… Ночью шел дождь. Ливень, как в тот день, когда я подобрал бродячего пса. Это была моя вина. Не забери я его с улицы, он бы остался жив, голодал бы, возможно, мерз, но был жив. Он понял, зачем я пришел к нему… Он не скулил, не упирался, только преданно и безысходно смотрел мне в глаза, когда я перерезал ему горло…
Тамми не смогла сдержать возгласа ужаса.
— Зачем?!
— Я не смог бы смотреть, как у меня на глазах звери рвут моего друга на куски, удовлетворяя свой голод его плотью. Это был хороший урок, — бесстрастно продолжил
Рэйнэн.
— Урок?! — Тамми не понимала о чем он говорит, потрясенная дикой по своей жестокости историей.
— Нельзя брать на себя ответственность за чью либо жизнь, если ты не в состоянии ее защитить. На моих плечах лежит ответственность за всех проживающих в империи существ. Цена моих ошибок может быть слишком высока… Пес научил меня не совершать необдуманных поступков. Если у смерти нет цены, то у жизни нет смысла.
Тамми поняла, что она плачет, слезы жили какой-то отдельной от нее жизнью, не желая подчиняться своей хозяйке. Она смотрела в непроницаемые, застывшие черты лица темного владыки, и видела маленького мальчика, поставленного перед безжалостным выбором, чувствовала его боль, отчаянье, бессилие. И вдруг так захотела провести ладонью по жесткой линии его щеки, убрать горькие морщинки из уголков рта, увидеть, как в глубине бирюзовой бездны его глаз загораются теплые искорки.
— Мне так жаль, — прошептала она, глотая непослушные слезы.
— Не нужно меня жалеть. Я не нуждаюсь в жалости, ни в твоей, ни в чьей-либо другой, — слова прозвучали грубо, зло, резко, но Тамми не обиделась.
— Я жалею не тебя, а того маленького мальчика, у которого отобрали детство и лишили единственного друга. Уверена, со своими детьми ты никогда так не поступишь.
— Если они у меня когда-нибудь будут, — безрадостный взгляд Рэйнэна скользнул по Тамми.
Девушка смолкла и стала цветом с морковку, понимая намек мужа. Видения неожиданные, нелепые по своей сути, внезапно отчетливо возникли в ее голове: маленькая темноволосая девочка с бирюзовыми глазами и смуглый, похожий на Рэйнэна, мальчишка с зеленым, как весенняя листва, взглядом. Образы детей посеяли в душе смятение и смуту.