Дойти до горизонта
Шрифт:
Пустота внутри меня разбухает, перекатывается от бока к боку, сжимает легкие, словно кто-то машинным насосом рывками высасывает из меня воздух. Я начинаю дышать мелко и прерывисто. Нет, это не тошнота. Было бы высшей несправедливостью обозвать эту садистски утонченную пытку привычно бытовым словом — тошнота.
— Командор, — издалека кричит Салифанов. — Что будем вскрывать на обед, тушенку или сгущенку?
Я немедленно во всех мерзких подробностях представляю открывающуюся консервную банку — белый слой застывшего жира, розовые волокна мяса. Я даже чувствую резкий запах еды. Комок тошноты стремительно разрастается, заполняет
«Мне нельзя потеть», — пугаюсь я. Судорогой сводит шею. Я начинаю задыхаться. Сейчас меня вырвет, понимаю я. Зажимаю рот ладонью, пытаюсь совладать с собой, сглотнуть, загнать эти мерзкие ощущения обратно в желудок. Рвота усиливает обезвоживание. Мне никак нельзя… Путаясь в одеялах, скользя по материалу коленями, я вытягиваюсь на настиле головой к воде. По моему телу прокатывается волна судорог. Я открываю рот и на секунду отключаюсь. Желудочный сок и желчь горько стекают по губам. Я зачерпываю пригоршню воды, обтираю лицо. Теперь минут на пять мне полегчает — это я знаю наверняка. В мир возвращаются краски. Море становится синим, солнце — желтым, моя кожа — зеленой. Я сижу, перевожу дыхание. Я разбит. Можно подумать, пробежал марафонскую дистанцию.
— Тошнотики? — сочувственно интересуется Салифанов.
Я безнадежно машу рукой.
— Обедать будешь?
Я испуганно округляю глаза. К горлу подкатывает тошнота.
— Значит, не будешь, — Салифанов удовлетворен. — Ильичевская пайка переходит мне, — извещает он общество.
— Поделим на всех, — возражает Васеньев. Но я уже не прислушиваюсь к их препирательствам. Я снова чувствую, как плот, резко накренясь, вскидывается бортом вверх. Меня клонит к настилу.
«Началось», — с тоской думаю я и погружаюсь в липкую муть морской болезни.
Глава 10
Мечты — не бухгалтерский отчет, можно дать полную волю своему воображению, отпустить поводья реальности, и пусть несет куда вздумается по пышной ниве желания.
Я лежу и мечтаю о самом-самом. А самое-самое — это всегда то, чего в данный момент мы лишены. Мои мечты пытаются взлететь на крыльях неуемной фантазии, но на ногах чугунными гирями висят сиюминутные заботы бренного тела.
О чем я мечтаю? Честное слово, я вас разочарую. Мои мечты мало напоминают страницы сказок «Тысячи и одной ночи». Мой потолок на сегодня — это кусок твердой, некачающейся поверхности. Все равно, что это будет — лесная поляна, возлюбленный домашний диван или кусок грязного галечного пляжа. Мне все подойдет, только бы она не моталась подо мной, как галопирующий конь под всадником.
Я рисую в воображении роскошный бетонный монолит. Я прикидываю на глазок его тысячетонную тяжесть. С вожделением взбираюсь на шершавую, нагретую солнцем каменистую поверхность, вытягиваю ноги. Абсолютная неподвижность! Что может быть лучше? Единственно, что меня огорчает, это сознание, что монолит покоится на Земле, а Земля, увы, покоя не знает. Она несется вокруг солнца и при этом еще крутится, как волчок вокруг собственной оси. И, мне кажется, своим измученным вестибулярным аппаратом я воспринимаю даже это движение. Что же тогда неподвижно? Я копаюсь в закоулках памяти, перебираю обрывки знаний, почерпнутых из школьного курса физики,
Даже в мечте мне не укрыться от изматывающей душу болтанки. Когда-то, в глубоком детстве, я орал во всю силу неразвившихся легких, стучал ножками по асфальту, указывая пухлым пальчиком на качели-лодочки в ПКиО. Я требовал удовольствия. И умудрялся добиваться своего. Меня подсаживали на деревянную скамеечку и качали вверх-вниз, и я довольно хихикал, словно мне в рот засунули шоколадную конфетку.
Теперь, мне кажется, я накачался на пять поколений вперед. Весь мой генный аппарат пропитан отвращением к качелям. Я представляю, как мои малолетние потомки с наслаждением выкорчевывают во дворе детскую карусель, выражая тем самым отвращение к морской болезни, заработанное их далеким предком в просторах Аральского моря. Стоп! Кажется, я домечтался до пропаганды вандализма.
— Ильичев, к заступлению! — вовремя возвращает меня к действительности голос Войцевой.
С такими зловредными мечтами и расставаться не жаль.
— Можно через пять минут? — выторговываю я передышку, быстро оценив обстановку.
Со слабым полом договориться легче.
«Где пять, там и десять», — думаю я про себя и не особо тороплюсь.
Начинаю морально подготавливаться к подъему. Самое страшное — оторвать голову от настила. Чем выше ее задерешь, тем больше будет амплитуда раскачки. Тут она и навалится, притихшая было морская болезнь.
— Раз-два-три! — командую я себе и со всеми возможными предосторожностями поднимаюсь.
Секунду, напрягая шею, держу голову на весу. Вроде ничего. Успеваю заметить пенные барашки на воде. Пока я валялся — не почувствовал изменений в погоде. Правда, во время приступа можно и конец света просмотреть. Делаю несколько глубоких вдохов и, ухватившись за мачтовую растяжку, встаю на колени. Ветер упруго упирается мне в грудь. Окреп он заметно. Море вспыхивает белыми бурунами до самого горизонта. Да и волны подросли метра на полтора.
— Давно так? — спрашиваю.
— Три часа, — равнодушно отвечает Салифанов. Внутри меня, как потревоженная во сне собака, угрожающе шевелится новый приступ морской болезни. Теперь главное — не поддаться. Сдавшихся качка доводит до состояния полной прострации, тогда по активности человек напоминает труп и, естественно, никакие вахты нести не может. Я, торопясь, перебираюсь на корму, перехватываю у Татьяны румпель, надеваю спасжилет. На часах 20.50.
— Ни пуха! — желает на прощанье Войцева.
— Пошла к черту! — суеверно чертыхаюсь я. От ближайшего берега нас отделяет сто двадцать километров.
Сразу после девяти часов солнце валится за горизонт. Сумерки наползают со всех сторон, густеют, как остывающий кисель. Темнота становится физически ощутимой. Мне кажется, ее можно пощупать, сжать в кулаке, и тогда она поползет черным желе между пальцев. Пытаюсь отыскать Полярную звезду. Но не могу выделить даже Большую Медведицу. Северная часть неба плотно занавешена тучами. Такого здесь нам еще наблюдать не приходилось. За все плавание мы видели только один дождь. Именно видели, потому что дождевые капли высыхали на лету, не достигая нас. Я дотягиваюсь до барометра. Давление упало на тридцать миллиметров ртутного столба. Еще знать бы, хорошо это или плохо!