Довольно
Шрифт:
Факт остается фактом, мы часто взбирались на холмы высотой 300 футов. Неохотно поднимал я глаза и видел на горизонте ближайшую гору. Или вместо того, чтобы уйти прочь от той, с которой мы только что спустились, мы вновь поднимались на нее.
Я говорю о 10 последних годах, заключенных между двумя описанными событиями. Они
Я поместил сцену своего изгнания почти на самый гребень горы. Но это произошло наоборот в равнине, совершенно спокойно. Если бы я оглянулся, то увидел бы его на том самом месте, где оставил. Какой-нибудь пустяк указал бы мне на ошибку, если тут была ошибка. В те годы, что прошли, я не исключал возможности встретить его снова. Там, где я его оставил, или где-то еще. Или услышать, как он зовет меня. При этом я говорил себе: он был при последнем издыхании. Но я особенно на это не рассчитывал. Так как сам едва отрывал глаза от цветов. А его голос иссяк. И словно этого было недостаточно, я все твердил себе: он был на последнем издыхании. Поэтому я не замедлил прекратить думать об этом.
Я не знаю какая теперь погода. Но в моей жизни она всегда была мягкой. Словно земля решила отдохнуть в весне. Я говорю о нашем полушарии. Нас постигли внезапные непоборимые потоки. Небо даже почти не темнело. Я не чувствовал безветрия, если он не говорил о нем. О ветре, которого не было. О бурях, которые он пережил. Справедливости ради стоит сказать, что уносить было нечего. Даже цветы были без стеблей и цвели прямо на земле как лилии. Такими не украсишь петлицы.
Мы не вели счета дням. Если я говорю о 10 годах, то только благодаря нашему педометру. Общее
Ночь. Такая же долгая как и день в это бесконечное равноденствие. Она приходит, и мы трогаемся. Мы уходим до рассвета.
Состояние покоя. Сложившись втрое, вклинившись друг в друга. Второй прямой угол в коленях. Я с внутренней стороны. Как только он выказывал желание, мы переворачивались словно один человек. Ночью я чувствовал, как он прижимался ко мне всем своим изломанным ростом. Главное было лежать а не спать. Так как он и так спал на ходу. Верхней рукой он держал и трогал меня где хотел. До определенного момента. Другую он вплетал в мои волосы. Он бормотал те вещи, которых для него уже не существовало, а для меня еще. В стеблях наверху ветер. Тень и покой лесов.
Он не был предрасположен к разговорам. В среднем около сотни слов за сутки. С паузами. В целом не больше миллиона. Многочисленные повторы. Восклицания. Слишком мало даже для поверхностного обзора. Что мне известно о человеческой судьбе? О редиске я мог бы рассказать больше. ЕЕ он любил. Если я хоть одну увижу, то без колебаний назову.
Мы питались цветами. Вполне достаточно для поддержания жизни. Он останавливался и, не наклоняясь, хватал полную горсть лепестков. Потом, чавкая, брел дальше. В общем, они оказывали успокаивающее действие. В общем мы были спокойны. Все больше и больше. Все было. Представление о покое исходит от него. Без него я бы его не знал. Теперь я сметаю все, кроме цветов. Больше никаких дождей. Никаких холмов. Только я и он продираемся сквозь цветы. Моя ветхая грудь ощущает его ветхую руку.