Доверься мне
Шрифт:
Вот так мы и стоим, а дождь барабанит по зонтику и отскакивает от брусчатки у наших ног. Я не могу заставить себя пошевелиться или сказать хоть слово. Он суров, неприступен и прекрасен, его темные волосы потускнели от серебряных капель дождя.
Мы не виделись с того вечера, когда Джон убежал от меня, но время не ослабило силу притяжения, которое я испытываю всегда, когда оказываюсь рядом с ним. Во всяком случае, сейчас все еще хуже. Я прерывисто вздыхаю, и его взгляд устремляется
— Форназетти, — наконец выпаливает он хрипло.
— Что? — Мой собственный голос похож на грустное кваканье.
Джон сводит брови.
— Знаешь такие итальянские тарелки? Разрисованные в черно-белых тонах с изображением девушки. У нее большие глаза, милый маленький носик и сладкий ротик, словно бутон. — Я, вероятно, хмурюсь, потому что его щеки вспыхивают, и он торопится. — Ты напоминаешь мне ее.
— Девушку с тарелки?
Жар на его щеках усиливается.
— Да… не обращай внимания.
Он быстро набирает правильный код и открывает дверь. Уводит меня с холода и дождя, едва ощутимо касаясь поясницы. Я тащусь к лифту, оставляя за собой лужи.
С тихим проклятием Джон стягивает с себя мокрую фланелевую рубашку, обнимает меня за плечи и крепко прижимает к себе.
— Ты замерзла.
В голосе слышится обвинение, как будто ему известно, как долго я пробыла снаружи, пытаясь зайти и проваливаясь. Сильнее прикусываю губу. Без единого слова Джон ударяет по кнопке нашего этажа. В наступившей тишине лифт с таким же успехом мог бы быть могилой. Я смотрю вниз на свои пальцы и дрожу, а он прижимает меня ближе и потирает мою руку своей большой ладонью.
Мне стоило бы оттолкнуть его, но Джон теплый и это ощущается слишком хорошо. Ага, я выбираю вместо гордости банальный человеческий комфорт. Когда мы достигаем нашей небольшой лестничной площадки, Джон набирает код на моей входной двери, вследствие чего моя гордость получает еще один удар.
Я отшатываюсь назад, наконец-то устремляя взгляд на него.
— Ты знаешь код?
Джону хватает наглости подмигнуть.
— Киллиан — мой ближайший друг. Для безопасности мы знаем коды друг друга.
— Теперь я не чувствую себя в безопасности, — ворчу, заходя в пентхаус.
Он следует за мной.
— Надеюсь, ты злишься из принципа и не думаешь, что я когда-нибудь войду сюда без приглашения.
Смотрю на него и замедляю шаги, видя выражение боли на лице. Вздыхаю.
— Да, из принципа. — Я слабо улыбаюсь. — Если бы ты на самом деле хотел войти, мог бы просто перемахнуть через стену, как это сделала я.
Не думаю, что прямо сейчас Джон находит мою попытку пошутить удачной. Но его скованность ослабевает.
— В любое время, когда соберешься заниматься йогой голышом,
Несмотря на тяжесть в груди, я коротко смеюсь.
— Помещу это на вершину своего распорядка.
Дрожь сотрясает мое тело, и он кивком головы указывает на спальню.
— Иди, обсохни. Я заварю чай.
— Ты готовишь чай?
Слегка кривя губы, он направляется на кухню.
— Возможно, ты этого не знаешь, но в глубине души я англичанин. Научиться правильно заварить чашку чая — это один из первых уроков жизни.
И тут я вспоминаю, что Джон из очень богатой британской семьи.
— У тебя слабый акцент и появляется он в неожиданные моменты.
Может, потому что он провел детство между Нью-Йорком и Англией. Но реакция Джона говорит о другом.
Его гримаса настолько незаметная, что я почти упускаю.
— Когда мы организовали группу, я очень сильно старался избавиться от акцента. Может, слегка перегнул, стремясь к успеху.
— Но почему? — Когда акцент проявляется, это звучит мило.
Джон поворачивается ко мне спиной. И, наконец, безрадостно отвечает:
— Для британца акцент является определяющим. Как только открываешь рот, чтобы заговорить, люди сразу понимают, откуда ты. Мои родители заносчивые снобы. Они ненавидели все, что я делал и кем пытался стать.
Джон останавливается у кухонной стойки и, задумавшись, смотрит на шкафчики. Напрягает плечи, вынуждая мышцы под рубашкой выпирать. А потом смотрит на меня и улыбается беззаботно и даже немного дерзко.
— Поскольку они делали все возможное, чтобы удалить меня из семьи, я решил отплатить им тем же.
Господи. Сострадание давит мне на грудь и заставляет обнять Джона. Я знаю все о том, как быть брошенной и сдерживать ярость, которая за этим следует. Я могла бы рассказать ему, поделиться кусочком своей боли. Но еще мне знаком язык тела, и его отчетливо кричит: «Пожалуйста, отвали». К тому же, не предполагалось, что между нами будет искренность и откровенность. Он ясно дал понять это, убежав с вечеринки. Так что последнее признание, должно быть, заблуждение, ошибка, вызванная моим любопытством.
Поэтому я отыгрываю свою роль и вместо этого шучу.
— Ты — англичанин в Нью-Йорке.
Джон смотрит на меня с каменным, непонимающим выражением лица, а потом медленно улыбается.
— Песня Стинга, да?
Я киваю.
— Только что всплыла в голове.
В его зеленых глазах вспыхивает признательность, а потом исчезает. Но улыбка становится шире.
— Как-то Уип цитировал Стинга. — Джон берет чайник и наполняет его. — Ты напоминаешь мне Уипа.
— Правда? Почему?