Доверие
Шрифт:
Сколько раз он смотрел на улицу с той стороны и не счесть. Хотя чаще всё-таки это Глеб выглядывал из их окна.
А сейчас всё совсем наоборот. Он не выглядывает, а заглядывает, немного жалея, что по эту сторону растут лишь небольшие деревья. Самое высокое шуршит ветками на этаж ниже.
Спать Глеб ещё не лег, как и не задёрнул окно, так что яркий свет позволяет рассмотреть всё до мельчайших деталей.
Знакомая обстановка
Кажется, мать снова на него забила, оставив на ночь одного. А Глеб может ужин уже приготовил. На двоих.
Хочется подлететь поближе, присесть на подоконник, но они с этой стороны настолько неудобные и скользкие, что нереально зацепиться. Да и нельзя ему раскрываться. Хотя так хочется…
Постучаться в стекло клювом, по-совиному щурясь.
«И спросить не вызывали ли Хогвартс-доставку. Ага. Чувак, совы не успеют говорить. Как и ты в этом обличии», — одёргивает он сам себя, нарезая очередной круг мимо окна.
Он смотрит, как Глеб отступает от окна, то ли собираясь выйти из комнаты, то ли направляясь к своему маленькому закутку, куда удалось вместить лишь узкую кровать, да светильник. Однако вот он замирает, даже не дойдя до шкафа, и неожиданно оборачивается.
Забавно мерцает отражённый в чужих глазах свет, заставляя на мгновение задуматься: может он тоже такой? Тогда бы можно было рассказать не таясь.
Но отблеск мелькает и тут же исчезает, разрушая ещё не окрепшую мечту.
«Как будто каждый второй может быть особенным».
А потом Глеб подходит к окну и распахивает его, так что уже и прятаться некогда, да и негде. Разве что на крышу лететь, уподобившись перепуганному воробью.
— А где письмо? — доносится до него голос друга.
«Да иди ты!» — хочется оскалится в усмешке и отозваться, но вместо этого из горла доносится лишь шипение.
Из окна веет теплом и знакомыми запахами. Можно было бы влететь и перекинуться.
Эта мысль на мгновение захватывает. Посмотреть на ошарашенное лицо Глеба очень хочется. Но… Он знает — брат разозлится. И прочитает лекцию, что все эти тайны не только его. А потом закроется, оставив его наедине с собой. От чего он уже отвык. Словно и не было никогда такого.
— Ну что? Пойдёшь ко мне? Курочки дам. Были вроде бы пара ножек в холодильнике. Копчёные. Не знаю, правда, можно ли совам копченое… Цыпа-цыпа-цыпа…
«Сам
Будут тут его ещё с цыплёнком сравнивать.
В ушах шумит ветер, когда, сложив крылья, он камнем летит к земле. Та приближается быстро-быстро: яркими всполохами фонарей, фарами проезжающей мимо дома машины, чьими-то тепло горящими окнами. И можно не успеть. Чуть-чуть дольше протянешь и рухнешь в кусты или на асфальт.
Он не может себе этого позволить. Что скажет брат, вернись он домой поцарапанный и с листвой в перьях?
Крылья расправляются почти инстинктивно. Ровно на уровне первого этажа, когда до пресловутых кустов остается всего ничего.
Летит, балансируя на пойманном потоке воздуха, прежде чем взмахнуть крыльями и снова устремиться в небо. К звездам, которых почти не видно за светом фонарей.
Он до сих пор не решил, отправиться в патруль или хватит, налетался на сегодня. Зависает, смотря на затопленную светом фонарей улицу, и всё-таки оборачивается вверх, к виднеющемуся тёмным провалом распахнутому окну в комнату.
В патруль можно и завтра. А сейчас…
Добраться до дома он не успевает.
На уровне третьего этажа что-то больно жалит в крыло, заставляя сделать невольный, слишком уж поспешный взмах. А в следующее мгновение голова начинает кружиться. Он силится удержаться в воздухе, взлететь вверх, домой, но только падает, теряя высоту и с каждым мгновением всё быстрее приближаясь к тем самым пресловутым кустам, куда так боялся свалиться.
Впрочем самого падения он уже не чувствует провалившись в вязкую, неприятную темноту, только и успев, по примеру брата, заблокировать их связь…
Макар просыпается от холода и сосущей пустоты внутри. Словно чего-то очень важного и нужного не хватает.
Однако холод пересиливает, отвлекая. Макар хмурится, зарываясь глубже в одеяло. Он ещё помнит, как ночью Костя открывал окно в положении «форточки». Видимо уснул и просто не закрыл.
А ему теперь мёрзнуть.
Разбудить бы Костю, чтоб неповадно было, а не выбираться на холод самому, но Макар помнит, как тот тяжело просыпается по утрам. Тут скорее родители из соседней комнаты прибегут, чем его добудишься.
Макар зевает и всё-таки открывает глаза. Вот только видит совсем не то, на что рассчитывал. И от этого внутри словно что-то обрывается.
Створка окна призывно распахнута, позволяя чуть влажному холодному ветру, надувая парусом занавеску, хозяйничать в комнате. А на полу, знакомой уже кучей тряпья, валяются пижамные штаны.