Доверие [первый вариант]
Шрифт:
– Для птиц - да, - нетерпеливо сказала Чари, - но когда люди... Вот мама - конструирует трагедии из любящих людей и в трагедиях этих прямо купается - рыдает, не спит ночами, мучается, и всё так красиво это делает...
– Отчего же непременно из любящих?
– Так вот именно потому, что они ручные! Из них легче, и риска никакого... Вы знаете же.
– Знаю, - ответил Ринальдо, продолжая улыбаться. Она тряхнула головой, заглянула ему в лицо и несмело улыбнулась в ответ:
– Не пойму... Двадцать же лет... Неужели вы ее всё еще любите? Ринальдо погладил свою лысеющую голову.
– Чари... Есть столько состояний
– Не могу представить, - решительно сказала Чари.
– Уж или да, или нет.
– Это не совсем так, - с удовольствием произнес Ринальдо.
– И потом, Чари... Есть женщины, с которыми надо вовремя расстаться...
– Он помрачнел.
– Чтобы... чтобы на всю жизнь застраховать себя от одиночества. Понимаете?
– Нет, Ринальдо...
– Чари. Если разойтись, покуда еще любишь, остается воспоминание. И всю жизнь впоследствии равняешься на него, борешься за него. Если же промедлить - не останется даже любви, даже нежности, даже воспоминаний, от которых становится светло... всё выгорело, израсходовалось на обреченную борьбу, на гальванизацию трупа, обретешь лишь вакуум, пепелище, Чари...
– Он передохнул.
– Мне часто бывает грустно, но пусто - не бывало никогда. Ты понимаешь? А пустота стократ хуже грусти. Грусть помогает работать. Дает силы. Дает цель. Пустота сушит, губит, останавливает. Я всё еще... каким-то изгибом - люблю. Я никогда не стану одинок.
Чари, чуть приоткрыв рот, зачарованно смотрела ему в лицо. Когда он замолчал, она отвернулась, оглядела начавший темнеть лес и несмело спросила:
– А... Ринальдо, вам сколько лет?
– Ух, до черта, - ответил Ринальдо, и тогда в лесу раздался приближающийся топот, и Чжу-эр, вздымая тяжелыми бутсами песок, галопом вылетел из-за поворота. Он сразу замедлил бег, притормаживая у крыльца. Он тяжело дышал, и воротник его куртки был расстегнут на одну пуговицу. Еще на бегу перехватив удивленный взгляд Ринальдо, он мгновенно застегнулся.
– Глаза Чари округлились.
– Кто это?
– пробормотала она чуть испуганно.
– Товарищ заместитель председателя комиссии!
– воззвал Чжу-эр.
– Вам радио от товарища Акимушкина!
Мгновенное удушье сжало грудь, и Ринальдо на секунду ослеп и оглох, но тут же пришел в себя, не успев даже упасть. Он только прижался спиной к резной колонне. Упавшая пелена тут же лопнула, и Ринальдо увидел испуганное лицо Чари.
– Ну, что там?
– спросил он, и Чари прикусила губу, давя готовый вырваться вопрос.
– Что взорвалось еще?
– Никак нет, не читал!
– ответил Чжу-эр.
– Зашифровано вашим шифром!
– Он браво выхватил из одного из бесчисленных карманов пятнистый бланк. Ринальдо наложил дешифратор.
"Акимушкин - Казуазу. С Ганимеда, из института внепространственной связи поступил крайне странный запрос, имеющий, очевидно, связь с событиями последних дней. Во-первых, директорат института просит прислать звездолетный нейтринный запал, необходимый для неких экспериментов. Во-вторых, по просьбе сотрудника института Саранцева М.Ю.
– специально оговорено, что по частной просьбе, - директорат запрашивает наш Центр, не было ли замечено неполадок и сбоев в работе нейтринных запалов при последних стартах".
Ноги перестали держать Ринальдо. Чжу-эр попытался поддержать заместителя председателя, но Чари опередила секретаря.
– Вот...
– выдохнул Ринальдо и больше ничего не смог произнести.
– Вот...
– Он сразу понял всё.
– Опять, как с Солнцем... Чари...
– Я здесь, - поспешно сказала она. Он закрыл глаза.
И когда он вновь открыл их, больше не было ни слабости, ни удушья, ни воспоминаний. Он пружинисто распрямился, так стремительно, что Чари, стоявшая наготове за его спиной, отпрянула. Ринальдо обернулся.
– Прости, любезная Чари, - сказал он, не улыбаясь.
– Мне надо ехать.
– Езжайте...
– растерянно сказала она.
– А вы еще к нам?.. Он пожал плечами.
– Если вам неудобно, то я к вам. Куда, а?
– Комиссия по переселению на Терру, заместитель твоего отца, - ответил он и улыбнулся совершенно жесткой улыбкой. Всем лицом, без половины.
– Я буду ждать.
– Он галантно поцеловал ей руку, упруго спрыгнул с крыльца и поспешил по дорожке, так что верный Чжу-эр едва поспевал за ним.
Орнитоптер стоял в сотне метров от дома, на ближайшей полянке.
– В Совет, - сказал Ринальдо, садясь на заднее сиденье. Чжу-эр вспрыгнул за пульт, и машина резко взмыла в вечернее небо.
– Хорошее радио?
– осмелился спросить секретарь.
– В высшей степени, - ответил Ринальдо.
– Видите, голубчик, мы с вами не знаем, отчего взрываются корабли, а некто Саранцев М.Ю. с Ганимеда знает.
Так. Прекратить убийство гвардии человечества и не повредить доверию человечества к государственному аппарату. Ганимед все решил. Хватит отдыхать. Хватит распускать сопли. Ганимед. Смешно. Ринальдо проводил взглядом проваливающийся в деревья домик. Прощай, думал он. Прощай.
– Голубчик, - позвал Ринальдо.
– Я, - не оборачиваясь, ответил секретарь. Его лопатки, обтянутые толстой тугой тканью комбинезона, медленно шевелились. Он вел машину на предельной скорости, вел виртуозно.
– Вы вооружены?
– Никак нет. Мой комбинатор в приемной, в левом верхнем ящике письменного стола.
– Мы летим сейчас в Совет. Вероятно, вам придется убить товарища Чанаргвана. Лопатки Чжу-эра на миг замерли, но лишь на миг.
– Неужели в этом возникла необходимость?
– Я полагаю, мне не удастся уговорить его покончить с собой. Кроме того, мне нужно жестокое убийство, а не тихая кончина.
– Ринальдо помедлил.
– Знаете, голубчик, у меня в домашнем архиве хранится очень любопытный документ. Специалисты датируют его маем-апрелем тысяча девятьсот восемнадцатого года. Что-то периода Великой Октябрьской революции, какой-то приказ по полку, не выше, может, даже по батальону. Вот послушайте.
– Ринальдо прикрыл глаза.
– Красное командирство есть сознательное революционное красное геройство, при посредстве которого более сознательный революционный боец, а также перешедший целиком, полностью и бесповоротно на позиции рвущего свои цепи пролетариата, имеет право и обязанность указать менее сознательному революционному бойцу, где, как и когда последний должен положить свой живот на алтарь мировой революции, а при отказе заставить любыми средствами. Если же красный командир-герой укажет неверно и тем бесполезно прольет рабочую народную кровь, мы самого его прислоним к стенке. Красный командир всегда помнит об этом.