Дот
Шрифт:
Чтобы убить одиночество (чтобы заполнить пространство каземата) Чапа запел. Сначала спел «Ой, сыну мiй сыну, сыну молоденький…», затем «Був кум — та й нема, бо поiхав до млына». Вторая песня застряла в нем. Чапа только начал ее петь — как вокруг загремели взрывы. Чапа успел плотно прикрыть амбразуру, вернулся в свое креслице, закинул ноги на лафет, скрестил руки на груди, закрыл глаза — и опять запел: «Був кум — та й нема…». Огромная масса дота поглощала не только удары, но и звуки ударов. Конечно, грохотало… ну, как в грозу, когда она прямо над твоей хатой, только в эту грозу пауз между молниями не было. Они били и били, долбили землю вокруг хаты, иногда и несколько ударов почти одновременно, иногда и в хату попадали, — как-то так. Была б это в самом деле хата… да что там говорить! Но если не думать
Себя Чапа не слышал. Хотя пел громко. Пару раз он все же разлеплял веки и оборачивался: ему казалось, что открылась стальная дверь. Но ничего не происходило. Саня Медведев не появлялся. А зря. Вполне мог бы отсидеться в доте. Вдвоем пережидать такое светопреставление — это ж совсем иное дело! Может, Саня и хотел, — да не успел заскочить? и его сразу накрыло? первым же залпом?.. Вот об этом думать не следовало, и Чапа гасил такие мысли в зародыше, просто не пускал их в себя. Он и об остальных ребятах помнил, но это была именно память, а не мысли. Не погружение, а касание.
«Був кум…»Когда грохот утих…
Последние два — нет, три снаряда — опоздали, и от них осталось странное впечатление. Словно вот они летели, как и все, и вдруг обнаружили, что остальных уже нет, они уже исполнили свою функцию, и теперь непонятно: эти два — нет, три — все же должны долететь и взорваться, или… Во что могло воплотиться это «или» — Чапа не думал. Не было для этого времени. Пауза была, но продлилась она какие-то секунды. Тишина, тишина, только слышно сквозь броню, как стучит и шелестит опадающая земля… и вдруг взрыв… и следом еще два, почти одновременно… Вот Чапа и представил, как эти снаряды вдруг застряли в воздухе, повисли, не зная, как им дальше быть: ведь все равно опоздали…
Снарядов больше не будет, понял Чапа, слез со своего креслица и налег на штурвал, открывая амбразуру. Стальные заслонки пошли не так свободно, как прежде. (Слово «легко» тут никак не подходит. Это только говорится — «заслонки», а в натуре это были тяжеленные стальные плиты, одному такую плиту не поднять, разве что Саня Медведев смог бы; хотя как ее ухватишь — одному несподручно… Вот почему и штурвал для этого дела был приспособлен большой: чтоб двое могли крутить, приводя в движение систему шестеренок. Но Чапа справился сам. Тоже не слабак.) Заслонки шли через силу, видать, земля понасыпалась в пазы. После боя нужно будет почистить.
Сразу открывать амбразуру во всю ширь Чапа не стал. Хотя и знал, что снарядов больше не будет — а все же… Раскрыл где-то на метр, так, чтобы можно было выглянуть. Выглянул. Даже пришлось протискиваться плечами. Смысла в этом не было, так ведь не все же мы делаем со смыслом. Пыль и гарь оседали медленно. Никто не стрелял. Наконец Чапа разглядел танки. А затем и автоматчиков. Танки шли прямо на амбразуру, автоматчики поспешали следом редкой цепью. Очень редкой: дистанция — метров десять-пятнадцать, не меньше. Чапа разглядел всего нескольких. Считать не стал: какой смысл? — ребята все равно их близко к доту не подпустят. Тем не менее… Ведь всяко бывает, подумал Чапа, и прошел к пирамиде. Медведев унес и свою трехлинейку, и Чапин ППШ, остались только немецкие автоматы. Все три одинаковые. Чапа взял один, для чего-то взвесил в руке. Легкий, игрушечный… Вздохнул. И чего вздыхать? — все равно ведь выбирать не из чего.
Опять выглянул в амбразуру.
Танки катили уже не прямо на него, а сбавили ход до минимального и совались то левей, то правей: искали пологие места. Пулеметы пока не стреляли. Подпускают поближе.
«Був кум — та й нема…»Вот прицепилась! — как осенняя муха, — с удовольствием подумал Чапа о песне, и вдруг сообразил еще одну причину, отчего пулеметы молчат. Из-за танков. Ведь если из танка заметят стреляющий пулемет — а он рядом, какие-нибудь полста метров, ну, чуть побольше, — то раскурочат его первым же выстрелом. Или раздавят. Значит, надо ловить момент, когда пулемет не виден ни водителю, ни стрелку —
За спиной Чапы, приглушенные толщей дота, послышались два выстрела. Винтовка. Выходит — жив Саня! — успел подумать Чапа, но уже в следующее мгновение услышал щедрый треск сразу нескольких автоматов; потом — взрыв… И тишина. Чапа ждал, ждал… Ничего… А ведь дверь-то изнутри не заперта!..
Чапа слетел с креслица, подскочил к двери (только теперь вспомнив, что не прихватил автомат, а ведь немцы могли успеть к двери первыми…), одним движением надвинул засов — и только тогда глянул в смотровой глазок. Ничего не увидал. Должно быть — залепило землей. А что, если Саня живой?.. Что — если он еще живой, если он ранен, и единственным его спасением будет — заползти в дот?..
Нужно было открыть дверь — и поглядеть.
Но если откроешь — а там немцы. А ты без ничего: твой автомат — где-то возле амбразуры…
Чапа обернулся. Автомат висел там, где Чапа его повесил: на крюке, вмазанном в стену под амбразурой. Для чего-то им этот крюк понадобился…
Сдвинуть засов — рука не поднималась. И не сдвинуть нельзя…
От внезапного бессилия Чапа осел на пол. Сидел — и смотрел на засов.
И вдруг из-за двери опять дважды ударила винтовка. Живой…
Вот счастье-то!.. Никогда не знаешь, где оно. Иногда думаешь, что его и нет совсем, потому что где же в обычной жизни — или хотя бы на той же войне — место счастью? Нет его. Ну — пуля ударила рядом. Могла в тебя, а она рядом влепилась. Так это не счастье, а удача. Или предупреждение. От Господа Бога…
Ну и дерьмо же я, подумал Чапа. Вот уж никогда не думал, что я такое дерьмо…
Он медленно поднялся. Сдвинул засов. Подумал: надо бы выглянуть… Но что толку, что выгляну? — подумал Чапа. Мой автомат вон где… Чапа тут же вспомнил, что есть еще два автомата, и они совсем рядом… Поглядел на них. Лежат на месте — куда ж им деться… Нет, подумал Чапа, у Сани своя работа, у меня — своя. Не буду ему мешать…
Воспоминание о пережитом страхе не отпускало Чапу. Вроде бы — чего особенного? Страх на войне — обычное дело. Без встречи с ним — если ты существуешь рядом с врагом — и дня не проживешь. Этой войне всего несколько дней, а если посчитать, сколько раз за это время у Чапы обмирала душа… Бывало. Обмирала. Но уже через минуту от пережитого чувства следа не оставалось, потому что место страха — без паузы, сразу — заливало чувство жизни. Необычайно яркое чувство жизни. Словно в жаркий день умылся родниковой водой — и смыл ею не только пот и усталость, но и мысли. Однако страх, пережитый только что… Этот страх был не такой, как прежние страхи. Он был другой. Чужой. Прежние страхи были частью Чапы, какой-то гранью его души. Родное и понятное. А этот был чужим, невесть откуда взявшимся. Отвратительным. Он хотел сожрать Чапу. Не успел. Но за те мгновения, пока он держал Чапу, вонзившись в него когтями, этот страх успел высосать из Чапы все соки. И еще осталось от него такое липкое, незабываемо мерзкое ощущение…
Чапа медленно, подволакивая ноги, подошел к амбразуре. Пока шел — где-то далеко за спиной — с небольшой паузой — взорвались еще две гранаты. Ну и дерьмо же я, еще раз подумал Чапа. Он снял с крюка автомат, забросил на правое плечо. Ручка затвора уткнулась ему в ребро, но Чапа не стал тратить время на раздумье: а как же немцы его носят — чтоб не давило? И выглядывать в амбразуру не стал. После пережитой только что стыдобы он был к себе жесток. Уже не казнился, но решил, что и спуску себе больше не даст. Взялся за штурвал, навалился на него — и неторопливо, без спешки, намеренно не глядя — а что там, снаружи, — раскрыл амбразуру во всю ширь. До упора. Последние сантиметры дались ему особенно тяжело (вычищу землю из пазов обязательно… и смажу всю систему… это же не дело, чтоб вот так…). Танки натужно ревели где-то рядом, но Чапа заставил себя не смотреть на них. Вот раскрою полностью (в этом не было нужды) — тогда и поглядим друг другу в глаза…