Дот
Шрифт:
Барца обвел их медленным взглядом. Что-то в нем смягчилось. Стальной стержень исчез.
— Так в чем нужда?
— В куреве! — встрял Ромка.
— Я хотел, чтобы ты поглядел мою спину, — сказал Тимофей.
— Покажи.
Тимофей повернулся спиной, пощупал пальцами бинты, еле слышно застонал — показал место.
За сутки повязка разболталась, Барца легко приподнял бинты. Кожа его пальцев была гладкой, но твердой. Тимофей поневоле зажался, предчувствуя боль. Боли не было.
— Не беда, — сказал Барца, — пуля застряла между ребрами. Пошли в дом. — Взглянул на Залогина и Ромку. — И вы заходите. Стефания накормит, чем
Ромка не нашелся сразу, что ответить в этом же духе, да и перспектива подхарчиться домашним смягчила его сердце. Спросил:
— Куда мотоцикл убрать?
— За клуню. Если вас и станут искать — туда никто не заглянет.
Тимофей уже бывал в этом доме; в нем ничего не изменилось. Чисто, светло. А почему в нем что-то должно меняться? Что Барце война? Мужик живет своей жизнью, растит дочек, ведет хозяйство. Его дело — сторона. Камень, который лежит на дне, а жизнь течет над ним…
И Стефания не изменилась. Она и прежде встречала пограничников без улыбки, и теперь — только кивнула. Губы сомкнуты. В теле — напряг; в глазах… Что у нее сейчас в душе — то и в глазах. Оно и понятно: женщина. Если в соседней комнате затаились три твоих дочки, а в дом вошли распаленные боем, увешанные оружием чужие мужики…
Барца сказал Стефании что-то по-венгерски, взял стул и поставил в метре от окна. Сказал Тимофею: «Садись». Тимофей сел. «Да не так! — сказал Барца, — спиной к свету». Тимофей пересел. Барца достал из кармана пиджака большой складной нож с ручкой из козьего рога (не покупной — самодел), — и одним движением срезал повязку. Острая штука. Потрогал место, где засела пуля. Теперь боль возникла, но боль приятная.
Появилась Стефания. В одной руке — бутыль с самогоном, в другой — бинты и баночка с мазью. Налила полный стакан самогона и протянула Тимофею.
— Не надо, — сказал Тимофей, — я потерплю.
— Пей! — велел Барца.
Самогон был яблочный. В голову не шибанул. После него во рту остался неожиданный терпкий привкус. Тимофей провел по небу языком. Так это же виноградные косточки! — обрадовался он узнаванию. Во время кормежки обязательно приложусь еще разок. Правда, я командир, и моя голова должна быть светлой… Да что сделается моей голове от пары глотков? Ничего ей не сделается. И рука — коли придется пострелять — будет тверже.
Стефания достала из буфета — и протянула ему — деревянную ложку. Тимофей взял ложку, оглянулся на Барцу. «Давай-давай, — кивнул Барца, — зажми в зубах…»
Он полил лезвие ножа самогоном, поджег спичкой и подождал, пока огонек угомонится; взял у Стефании смоченную самогоном тряпицу, протер Тимофею под лопаткой; похлопал по плечу: «Расслабься, капрал, опусти плечи… Вспомни что-нибудь доброе…» Тимофей закрыл глаза, все тело пробило потом, даже темя взмокло. Но боль оказалась терпимой, почти никакой. Тимофей открыл глаза — и в этот момент Барца поддел пулю…
— Сувенир, — сказал Барца. — Оставишь себе на память?
Тимофей отрицательно мотнул головой. Тупо взглянул на Стефанию, которая заняла место мужа. Она секунду помедлила — и вдруг одним коротким движением сорвала бинт, присохший к ранам на груди. Кровь только проступила, но не потекла. В пулевом ранении кровь была тяжелая, буро-лиловая; штыковая рана казалась вовсе безобидной. Тимофей увидел, что его кандидатский билет ВКП(б), проколотый штыком, приклеился к бинту. Как же я забыл
Тимофей разжал зубы, вынул черенок ложки изо рта.
— Что она сказала?
— Обычная бабская глупость. — Барца закончил мыть нож под рукомойником, защелкнул его и положил в карман. — Мол, любой мужик от одного только вида иголки с ниткой готов упасть в обморок. Но у нее легкая рука, это правда. Увидишь: все заживет, как на собаке.
Потом она обработала Тимофею раны на голове.
Потом взялась за Ромку. Он к этому не был готов, и когда ему протирали самогоном руки, — вскрикивал и дергался от боли. «Почему мне не дали выпить? Сначала влейте, как в капрала…» — «Ты уже выпил сегодня столько, сынок, — сказала Стефания на сносном русском, — что еще от одного стакана прямо за столом и уснешь. А тебе этого нельзя. У тебя еще сегодня долгая дорога…»
Потом они поели. Не спеша, но совсем немного: «Мы с собой прихватим», — сказал Тимофей. Пока они ели, Барца принес нижнюю рубаху и пиджак из пожившего, но еще крепкого габардина. Рубаху Тимофей надел, а от пиджака отказался: «Я солдат». Барца снова вышел — и возвратился со свертком. Пока разворачивал — гостиная наполнилась застоявшимся запахом полыни. Это была старая кавалерийская куртка, если уточнить — драгунская, только Тимофей не знал таких тонкостей, возможно — и слова такого никогда не слышал, да и все равно ему было.
— Это военный мундир, — сказал Барца.
— Вижу…
Мундир был старше Тимофея вдвое. Сразу видать: его не всегда хранили в шкафу. Местами сукно штопали, местами оно потерлось до основы, но тусклый, когда-то шикарный позумент уцелел весь, и пуговицы с орлами тоже.
— Реликвия, — сказал Залогин.
— Всех немцев распугаешь, — сказал Ромка.
Тимофей примерил мундир, пошевелил плечами. Оценил похвально:
— Здоровый был мужик. Чья куртка?
— Моя, — сказал Барца.
Тимофей поглядел недоверчиво.
— Да в ней двоих таких, как ты, спеленать можно…
— Дожил бы до моих лет — небось, и ты бы усох…
— Не! У нас такой корень — все больше в толщину идем.
Должно быть, смешно выгляжу, подумал Тимофей, глянул по сторонам, но зеркала не нашел. Ну и ладно! Пока доберусь до своих — сойдет. А там — чтобы не было вопросов — опять натяну свою рвань.
Тимофей не хотел себе признаваться, но что-то в этом мундире было. Нечто особенное. Скрытое под карнавальностью. И это нечто передалось Тимофею, сняло груз пережитых часов войны и странным образом возвратило его душе уверенность и покой.