Досье на Шерлока Холмса

Томсон Джун

Холмс мог себе позволить отойти от дел. Вознаграждение, которое он получил от скандинавского королевского семейства в 1888 году и совсем недавно от французского правительства, было достаточно щедрым, чтобы дать ему такую возможность. После ареста Мориарти со своей шайкой Холмс намеревался посвятить свое время и энергию химическим исследованиям. Однако пока что он не упоминает о планах поселиться в сельской местности или уехать за границу.

Важно рассмотреть психологическое состояние Холмса в тот период его жизни, так как, по моему мнению, оно значительно повлияло на его дальнейшие действия. В опубликованных рассказах имеются признаки того, что в течение этих трех лет Холмс страдал маниакальной депрессией. Возможно, ее вызвала утрата общества Уотсона

и усугубили непосильный груз дел и более частое использование кокаина. В «Скандале в Богемии» Уотсон пишет, что Холмс «чередует недели увлечения кокаином с приступами честолюбия». Наркотик усиливал «высокое» и «низкое» состояние его ума. В рассказах этого периода Уотсон несколько раз упоминает странное поведение своего старого друга. В одном случае, в состоянии «безудержного волнения», Холмс поднял сжатые кулаки. В другой раз у него случился приступ «безудержного возбуждения», последовавшего за состоянием «такой подавленности», в каком Уотсон никогда его не видел. Думаю, повторение слова «безудержный» о многом говорит.

Холмс начал сомневаться в ценности всей своей работы и существования. Какой смысл во всем этом? Куда это ведет? В таком состоянии ума он утратил интерес к чему бы то ни было. «Вся моя жизнь – сплошное усилие избегнуть тоскливого однообразия будней», – признается он Уотсону в «Союзе рыжих».

Холмс начал искать утешения в природе, словно логика и разум больше его не удовлетворяли. В «Морском договоре» Уотсон описывает, как он рассматривает розу. И это человек, которому Уотсон поставил ноль за знания по ботанике! [54] «Эта сторона его характера мне еще не была знакома, – замечает Уотсон, – я до сих пор ни разу не видел, чтобы он проявлял интерес к живой природе». Перед поединком с Мориарти Холмс выразил эту тягу к природе в более конкретной форме. «В последнее время, – говорит он, – меня… больше привлекало изучение загадок, поставленных перед нами природой, нежели те поверхностные проблемы, ответственность за которые несет несовершенное устройство нашего общества». Последнее замечание, несомненно, относится к преступлению и его раскрытию.

54

См. список пробелов в образовании Холмса, составленный Уотсоном (глава 5).

Подобная смена настроения обнаруживается также в изменившемся отношении к закону и правосудию и к своей собственной роли их защитника. В двух расследованиях этого периода, «Голубом карбункуле» и «Тайне Боскомской долины» (первое дело связано с кражей, второе – с обвинением в убийстве), Холмс готов позволить преступнику избежать судебного разбирательства. Он чувствовал, что делу справедливости лучше послужит снисходительность, нежели буква закона.

Такие перемены достигают апофеоза в его отношении к Мориарти. Этот человек не просто преступник – он воплощение зла. Нужно освободить общество от его присутствия, и, берясь за эту задачу, Холмс как бы возлагает на себя обязательство, которое сродни моральному, если не религиозному, крестовому походу.

К 24 апреля этот крестовый поход завершился. Благодаря небольшой оплошности Мориарти, суть которой Холмс не уточняет, сеть медленно накрывала профессора и его организацию. Были предприняты «последние шаги», и арест преступников должен был состояться в следующий понедельник, через три дня. И снова Холмс не уточняет, что это за последние шаги. Наверно, они были связаны с бумагами, которые Холмс хранил в своем бюро в синем конверте с надписью «Мориарти», в ящике под литерой «М». Позднее он попросит передать эти бумаги инспектору Петерсону. Эти документы были чрезвычайно важны для признания членов банды Мориарти виновными на суде.

Поскольку в этих бумагах содержались столь важные доказательства, Холмс проявил поразительную безответственность,

оставив их в бюро у себя дома. Он знал, что люди Мориарти вполне способны по приказу профессора вломиться в дом и украсть документы. Фактически в ту самую ночь была сделана попытка поджечь квартиру на Бейкер-стрит, 221b. К счастью, был нанесен лишь небольшой ущерб. Небрежности Холмса нет оправдания – если только у него не было веских оснований считать, что документы будут в большей безопасности у него дома, нежели у инспектора Петерсона. Хотя он никого прямо не обвиняет, в опубликованных рассказах есть намек на то, что к Мориарти поступала информация о тактике Холмса при сборе улик против него.

«Ему становился известен каждый шаг, который я предпринимал для того, чтобы поймать его в свои сети», – рассказывал Холмс Уотсону. Сам Мориарти сообщил Холмсу, что знает «каждый ход» в его игре. Это признание – как бы намек на то, что у него есть осведомитель в Скотленд-Ярде.

Об инспекторе Петерсоне ничего не известно. В опубликованных рассказах он больше не упоминается. Это говорит о том, что, в отличие от Лестрейда и других детективов Скотленд-Ярда, он никогда не встречался с Холмсом ни в одном другом расследовании – ни до, ни после дела Мориарти. Как офицер полиции Петерсон был некомпетентен. Он позволил сбежать не только Мориарти, но и полковнику Морану, начальнику штаба профессора, а также двум другим членам банды. Петерсон также передал Холмсу неверную информацию.

Все это свидетельствует о том, что Петерсон или кто-то из его коллег состоял на жалованье у Мориарти и что Холмс это подозревал. К сожалению, бывают коррумпированные полицейские, и это объясняет, почему Мориарти знал заранее каждый ход Холмса и каким образом ему вместе с некоторыми членами шайки удалось избежать ареста. Возможно, в этом причина необъяснимого поведения Холмса, державшего такие важные документы в своем бюро. Когда Холмс инструктировал Уотсона, чтобы тот передал конверт Петерсону, у него, конечно, не было выбора. Какие бы подозрения он ни питал относительно Петерсона или одного из его коллег, инспектор официально вел это дело. А поскольку не было доказательств против него или какого-нибудь другого полицейского, Холмс обязан был довести любые улики до сведения Скотленд-Ярда.

Был у Мориарти осведомитель в Скотленд-Ярде или нет, такой поворот событий встревожил его настолько, что, отбросив все претензии на респектабельность, утром 24 апреля он лично явился к Холмсу. Он пришел без предупреждения, застав Холмса врасплох. Правда, у того хватило присутствия духа, чтобы, когда Мориарти вошел в комнату, сунуть в карман халата револьвер, который он из предосторожности держал в ящике своего стола. Фактически это была первая встреча противников лицом к лицу. Она показывает, что профессор готов был предпринять отчаянные меры, чтобы защитить себя и свою организацию.

Причина его прихода была проста. Он хотел пригрозить Холмсу, что, если тот не прекратит расследование, профессор лично отдаст приказ его убить. Как предстояло вскоре обнаружить Холмсу, это была не просто угроза. Он также знал, что бесполезно обращаться за помощью в полицию. Агенты Мориарти были слишком многочисленны, и роковой удар мог быть нанесен в любое время и в любом месте.

Как, вероятно, и ожидал Мориарти, Холмс отказался бросить расследование. Профессор был в высшей степени умен, и, в то время как Холмс составлял на него досье, Мориарти также собирал информацию о своем противнике.

После ухода Мориарти Холмс в середине дня направился на Оксфорд-стрит по какому-то делу, суть которого не уточняет. Пока он находился в том районе, были совершены две попытки покушения на его жизнь. Первая имела место на углу Бентинк-стрит и Уэлбек-стрит: его чуть не переехал фургон, запряженный двумя лошадьми, мчавшимися с большой скоростью. Вторая попытка была сделана вскоре после этого на Вир-стрит, где с крыши дома свалился кирпич и упал в нескольких дюймах от Холмса. Мориарти, не теряя времени, осуществил свою угрозу.