Дорогой интриг
Шрифт:
— Ее сиятельство была невероятной женщиной, я много наслышана о ней, — улыбнулась герцогиня, — у графини и вправду есть, чему поучиться.
Граф кинул на меня выразительный взгляд, и я, ошеломленная его рассказом, поддакнула. Беда лишь в том, что я совершенно ничего не знала о подобной выходке родственницы, зато знала о нечто таком же, но в исполнении родственника ее светлости – герцога Констанда Лаворейского – кузена правившего в ту пору короля.
Только его никто не оскорблял, не так прямо, как Ришем меня. Напротив, оскорбить хотел он сам, не без повода, конечно. Впрочем, как гласили мемуары фаворита того государя (а такие тоже имелись в батюшкиной библиотеке),
Его светлость, заметив, как фаворит красуется его подарком, явно желая унизить, но не разговаривая с обидчиком лично, передал через придворных, что стоит лучше беречь королевские подарки и не выносить их на солнце. И когда государь вопросил, отчего племянник говорит такое его любимцу, его светлость ответил: «Шпага слишком сильно сияет, это может привлечь внимание воронья. А, как известно, вороны любят всё яркое, блестящее и чужое. Уж поверьте, я знаю, о чем говорю».
Именно этот пример и пришел мне в голову, пока я смотрела в спину Ришему, втянувшего меня в еще большие пересуды. Можно было пускать ответные сплетни, как сделала бы это ее светлость, или же просто пожаловаться государю и ждать его решения. А еще прибегнуть к защите рода, что могло подвергнуть опасности графа Доло, моего отца или любого из родственников мужского пола, кто откликнулся бы на мой призыв. И всё это мне не нравилось. Защита рода – последнее, к чему я стала бы прибегать. Слишком много оговорок и условностей, которые могут сказаться негативно на роде Доло и всех его ветвях в случае неудачи на поединке.
Что до методов ее светлости, то давать новую пищу для сплетников, или же быть ребенком, который не способен ответить за себя сама, то мне не нравилось ни первое, ни второе. И я отправила свою шпильку извилистым путем, задействовав свидетелями множество человек, а после всего лишь ответила на вопросы государя, подав ему собственную истину, которую герцог признал, как правду. И мне, в отличие от Констанда повезло. Герцог после той истории впал в немилость.
Единственное, чего я не могла понять, – почему дядюшка решил опередить меня рассказом о графине Доло. Оставалось ждать, когда я смогу узнать ответ у него самого, а пока я готовилась к воплощению своей задумки. Добровольно отказавшись от намерений короля пригласить меня на малую охоту, нужно было не растерять его внимания и симпатии окончательно.
Графиня Хальт держалась за счет того, что разделяла увлечения своего правящего любовника, даже если ей это и не нравилось. Терпела и подстраивалась, не желая огорчать его и надоедать упреками. Я же уже отвергла одну из любимейших забав короля. А значит, нужно было показать – мне есть, что предложить взамен. Теперь оставалось лишь дождаться своего часа, и он настал, когда придворные начали подниматься с мест, покидая стол.
— Ваша милость, — позвала я достаточно громко, чтобы на нас обратили внимание те, кто находился неподалеку. Барон Гард обернулся и выжидающе улыбнулся: — Скажите, а вы хороший наездник?
— Лелею себя надеждой, что это так, — ответил он, склонив голову.
— А верите ли вы, что женщина способна не уступить мужчине в верховой езде?
Глаза барона сверкнули интересом и весельем. Уж не знаю, как он понял, но явно почуял, что я зазываю его… похулиганить.
— Что вы хотите этим сказать? — вопросил его милость. — Что
— Вы же видели наш галоп, — ответила я. — И заметьте, в дамских седлах. Что это, если не показатель мастерства?
— Смотрелось недурно, — не стал спорить его милость, — однако же скакали вы по ровной дороге и недолго.
— Вот как, — я приблизилась к нему, — стало быть, вы настаиваете на вашем утверждении?
— Стало быть, настаиваю, — с достоинством кивнул Гард. — А вы имеете что возразить, ваша милость?
— Еще как имею, ваша милость, — с неменьшим достоинством ответила я. — И не только имею, но и желаю привести веские доказательства на деле.
Вокруг нас собирались придворные, заинтересованные спором. Кто-то не подходил близко, но явно прислушивался. Герцогиня Аританская наблюдала за нами, но не вмешивалась, как и мой дядя, заведомо одобривший мою затею, о чем уже должен был сообщить и ее светлости. Поэтому никто не одергивал меня и не говорил, что я затеваю неприличный и опасный спор. Более того! Я желала много больше, чем спорить.
— Каким же образом, ваша милость? — барон изломил бровь, и я торжествующе провозгласила:
— Скачки! Сию же минуту! Здесь и сейчас я желаю состязаться с вами и показать, насколько неверны ваши представления о женщинах, как о всадниках. Из снисхождения к вам, я выбираю мужскую посадку. Опасаюсь, что обойдя вас в женском седле, я оскорблю вас. А делать этого мне вовсе не хочется.
— Отчего же? — полюбопытствовал барон.
— Я вас уважаю, господин барон, — улыбнулась я, и он склонил голову:
— Благодарю покорно, ваша милость.
И я обернулась к тем, кто слушал нас и объявила:
— Дамы и господа! Прошу вас быть свидетелями нашего спора и объявить победителя, когда мы закончим скачки.
— Обставьте этого надутого наглеца, Шанриз, — скомандовала герцогиня. — Я и мои дамы душой с вами, дитя мое. Кто-то со мной не согласен? Если таковые найдутся, то я готова спорить с вами на сто виландов, что ее милость утрет нос зарвавшемуся господину барону.
— Уж простите, ваша милость, но никак невозможно, — послышался голос королевского казначея.
— Да это же попросту неприлично, — фыркнула одна из дам старшего возраста. — Разве же дело тягаться с мужчиной, да еще и верхом. Будто какой кавалерист.
— Вот уж позвольте не согласиться…
Мы с бароном обменялись веселыми взглядами и отправились к лошадям. И если его конь был готов к скачкам, то моего Аметиста еще предстояло переседлать.
— Рискуете, ваша милость, — негромко произнес грум герцогини. — Аферист может задурить, уж простите за дерзость. Возьмите мою Стрелу, вот уж кто вас точно не подведет. Отличная кобылка, резвая. Аферисту доверять нельзя, пока вы с ним не подружитесь.
Словно услышав слова грума, Аметист оскорблено фыркнул, но я решила прислушаться к слуге. Сейчас было не до игр коня с тонкой душой, и опозориться после столь громкого заявления, было сравни полному провалу. И я подошла к кобыле грума. Это была каурая лошадка с хвостом и гривой почти белого цвета. Высокая, стоит заметить, молодая и сильная. Стрела мне понравилась, я ей, кажется, тоже. И пока я знакомилась с ней, грум нашептывал мне, подсказывая и наставляя. Я кивала, внимательно слушая его, а затем подняла взгляд на Гарда, который уже сидел на своем жеребце. Оценив его, я снова посмотрела на Стрелу, и грум уверенно шепнул: