Шрифт:
***
Первый раз я встретил ее в палате психиатрической больницы в ***. Дверь была приоткрыта настолько, что мне удалось заметить, как она сидела в углу кровати, тяжело закинув голову на стену, и смотрела на небо из крохотного окна под потолком. Крепко обняв колени руками, она неторопливо разминала кисти, как если бы готовилась к метанию ядра. Вид у нее был не то, чтобы жалкий, а скорее потерянный. Бывает человек смотрит на что-то с глубоким интересом, отчего в уголках глаз появляются довольные искры, а затем и улыбка растягивается на пол лица. Ее же взгляд упирался в одну точку без права на какое-нибудь беспокойное движение. Она мне сразу понравилась. Я даже подумал, как бы уличить минутку и попытаться заговорить с ней. Но в следующую же
«Что ж, – подумал я, – не в этот раз»
– Что вы здесь делаете так рано?
Я обернулся. Ко мне подходил главный врач больницы (будем называть его «Доктор»; не стоит упоминать настоящие имена людей, которые не желали бы светиться в чьих-нибудь рукописях). Его походка стремительно рассекала воздух, развевая белоснежный, чисто выглаженный халат и оставляя за собой поток приторного одеколона, от которого воротило нос. Когда-нибудь он признается, что не стоит переусердствовать в таких щепетильных вопросах и заливать трубопровод любимым одеколоном после утреннего душа. Остается ждать это «когда-нибудь».
– Доброе утро, – сказал я и протянул руку, которую он сжал с неистовой силой.
– Уже собираете материал?
– Подумал, что стоит заглянуть сюда с утра, интересно, как все начинается.
– Ничего особенного, – ответил он, пожав плечами, – сейчас их угостят, как я люблю говорить, «сладеньким», а потом они отправятся на завтрак. Вам лучше не находиться здесь.
– Почему? Это опасно?
– Да нет. Хотя, на само деле, опасно, только не для вас. Некоторые пациенты могут обидеться, что среди них незнакомец. Был у нас однажды такой прецедент. Старая женщина не знала, что есть определенные часы, отведенные на встречи с друзьями и родственниками, и пришла прямо перед завтраком. Села прямо здесь, на диване, – Доктор показал на небольшой диван и несколько кресел, расставленных по кругу на толстом широком ковре. В центре стоял небольшой столик с пустой вазой, которую, скорее всего, не успели украсить свежими цветами. Это место называлось комнатой отдыха, хотя на самом деле напоминало скорее просторный холл или даже коридор между столовой и палатами пациентов. – Пациенты начали выходить из палат, и один из них вдруг разревелся как ребенок, упал прямо здесь на холодный пол и стал биться головой о кафель. Уже и не помню, какой у него был диагноз. Такое, знаете, быстро забывается. Особенно когда имеешь дело с уникальными людьми. Так вот, мы еле привели его в чувства. Хорошо, что это было перед завтраком. Все так сильно хотели есть, что даже не обратили внимания на него. Бедный, расстроился, что она пришла не вовремя.
– А как же она прошла мимо охраны?
– Это уже наша оплошность, – с горечью сказал Доктор и приказал мне рукой идти за ним, – по утрам всегда тяжело приняться за работу, вам ли не знать. Охрана, видимо, не успела проснуться. Да и одета она была практически, как санитары, так что никто и подумать не мог, что она здесь не работает. К тому же, зачем кому-то посещать психиатрическую больницу в такую рань? Сюда даже в ясный день не захочется заявиться.
Мы обогнули холл с правой стороны и попали в узкий темный коридор длиной около десяти метров. На потолке висели лампы, но света здесь не было. С обеих сторон – голые стены, такие чистые и ровные, что, казалось, протяни руку и ты попадешь в белую пустую комнату, настолько все было объемным в этом месте.
– Почему вы не включаете свет?
– А, –
– Разве вы не знаете, какие у вас пациенты?
– Конечно, нет. Разве можно видеть людей насквозь?
– Но вы же проводите какие-то наблюдения, – робко сказал я, когда мы зашли в его небольшой кабинет, обустроенный красным деревом со всех сторон, кожаным темно-зеленым креслом и такого же цвета небольшим диваном под окном, выходящим на внутренний дворик больницы, где обычно в хорошую погоду прогуливаются пациенты. Стена за спиной у Доктора была сплошь заполнена книжными полками, большую часть которых, скорее всего, составляла научная литература, в частности книги по медицине. Для моих глаз это место было чем-то вроде комнаты отдыха, где не приходилось прищуриваться от излишне светлых стен, вдоволь можно было расслабиться и жадно изучать предметы вокруг.
– Но мы не можем пробить своими наблюдениями их души. С таким же успехом можно следить за людьми вне больницы, особо ожидаемого результата все равно не получить.
– Вы верите в душу?
– Находясь в таком месте большую часть своей жизни, и не в это поверишь. Я верю всему, мой друг, – он достал из шкафчика под книжными полками графин с виски и два стакана, – будете?
– Нет, спасибо, сейчас только 9 утра, – заметил я.
– Да, знаю, что вы можете подумать об этой картине, но для меня это скорее целебный ритуал, без которого не так-то просто мыслить разумно.
Он убрал один стакан обратно, а второй наполнил практически наполовину и сразу же сделал смачный глоток, так что виски остался поблескивать на самом глубоком дне.
– Вы верите всему?
– Конечно, иначе как бы я мог общаться с пациентами? Таким, как они нужен человек, который верит им и понимает.
– А они вам верят?
– А это уже не ко мне, спросите у них, если есть желание.
– Я правда могу поговорить с ними?
– В-принципе, да, но не все так просто. Не со всеми удастся найти общий язык. Вы для них чужой человек. Многие будут сторониться вас, а некоторые захотят придушить или метнуть в вас вилку, если вы подойдете к ним во время приема пищи. – Он произнес это вполне бодро, что не сразу вызвало у меня волнение. Хотя, на самом деле, такие слова должны были обдать меня кипятком и заставить вернуться домой, пока сердце еще продолжало биться. – И естественно, я не хочу нести такой риск.
– Вы можете не беспокоиться, я буду крайне осторожен.
– Я не за вас беспокоюсь, а за моих пациентов. Понимаете, – начал он, сложив руки на столе и поддавшись чуть вперед, так что его пропуск, висящий на морщинистой шее, касался края стакана, – эти люди… как вам сказать, эти люди не те, за кого их принимает весь остальной мир. Это индивидуумы с тонко организованной душой. Внешний мир для них крайне опасен и вреден, поэтому я стараюсь всячески сокращать контакт с «нормальными», так сказать, людьми. Иначе им может прийти в голову, что они заперты в тюрьме. Но это не так, – он торопливо покачал головой, – это вовсе не тюрьма. Это их дом.