Дороги вглубь
Шрифт:
– И кого же из вас предпочла девушка?
Трубнин молча поджал губы.
– Понятно, - проговорила Семенова.
Уже заходило солнце. Силуэты деревьев, сквозь густую листву которых пробивались яркие блики, четко вырисовывались на фоне багряного неба.
– И природу вы не любите?
– тихо спросила Зоя Владимировна.
– И природу не люблю, - отрезал Трубнин.
– Почему? Быть может, тоже помешала девушка?..
Инженер нахмурился. Было видно, последнее замечание задело его за живое.
– Искусство неотделимо от жизни, - начала Семенова, не глядя на своего собеседника.
–
– Техника не нуждается в поэзии.
– Нет, нуждается! Я уверена, что люди, не любящие искусство и природу... Простите, Петр Антонович, - прервала Семенова сама себя, - мне трудно пояснить свою мысль... Мне только хотелось вас спросить, почему вы, человек, горячо любящий технику, замечательный специалист, наизусть знающий все формулы, какие только существуют, разбирающийся во всех машинах и конструкциях, почему вы... не изобрели ничего сами? Понимаете? Не создали какой-либо оригинальной системы... Вы думали об этом?
Трубнин сразу поник. Его лицо приняло свойственное ему сухое выражение.
– Думал...
– наконец ответил он.
– И к какому заключению пришли?
– Видите ли... как вам объяснить? Изобрести что-либо - это значит всего-навсего дать первоначальную идею. Но кому нужна идея, не воплощенная в жизнь? Изобрести что-либо - это значит затратить, как признался один очень крупный изобретатель, одну десятую часть одного процента тех усилий, которые требуются, чтобы изобретение было реализовано... Вы понимаете меня! Одна десятая часть одного процента! Целая армия трудолюбивых инженеров работает над осуществлением проекта! При этом первоначальная идея обычно настолько видоизменяется, что уже не может считаться принадлежащей одному человеку... Когда я слышу, что такая-то машина изобретена таким-то инженером, мне это не нравится! А почему не упоминаются люди, трудившиеся, может быть, всю свою жизнь для того, чтобы изобретение получило практическое применение, чтобы машина приобрела форму, известную нам теперь?
– Вот оно что...
– задумчиво протянула Семенова.
– Вы таким образом хотите оправдать себя?
– А я и не оправдываюсь...
– холодно продолжал Трубнин.
– Я делаю свое дело. Я совершенствую машины, довожу до величайшей точности их работу. Я собираю и воплощаю в математические формулы свои наблюдения, провожу научно-исследовательскую работу. На основании моей работы можно строить прочные и нужные машины.
В это время в глубине аллеи показалась черная собака. Она остановилась и, виляя хвостом, стала наблюдать за сидящими на скамейке людьми. Вскоре из-за поворота появились инженер Крымов и механик Уточкин.
– Вот и сам поэт идет, - произнес Трубнин.
– Сейчас я познакомлю вас с ним, - добавил он, приподнимаясь со своего места.
Глава пятая
По мере того как темнело, Гремякин все энергичнее ходил по своему кабинету. Изредка он останавливался у открытого окна, чтобы вдохнуть полной грудью вечернюю свежесть, а затем снова принимался шагать
– Стальные трубы... А если диаметр больше? А?.. В самом деле, увеличим диаметр, - директор смотрит в глубину комнаты, где в полумраке вырисовывается темный силуэт письменного стола.
В поселка один за другим зажигались огни. На горизонте мелькали зарницы. Слышались далекие раскаты грома. Приближалась гроза.
– Пусть доставляют на самолете! Точка!
– проговорил Гремякин и стремительно подошел к столу.
– Все... никаких возражений быть не может!
Даже наедине Константин Григорьевич продолжал чувствовать себя членом большого коллектива. Он мысленно спорил с людьми, доказывал им, спрашивал у них совета, соглашался с ними или опровергал их мнение. Это была своеобразная форма творческого процесса, присущая многим людям, но обостренная у Гремякина до крайности.
– Такие возможности... А мы? Что делаем мы, спрашивается?
– резко повернувшись, директор направляется к выходу.
Широко распахивается массивная дверь. Она остается открытой. Ее прикрывает Нина Леонтьевна. Она некоторое время прислушивается к удаляющимся шагам, а затем медленно усаживается за стол.
Но вот в коридоре снова послышался шум шагов. Кто-то ступал грузно и уверенно. Открылась дверь, и на пороге показался приземистый, широкоплечий человек в украинской рубахе и широких брюках, выпущенных поверх добротных сапог.
Это Батя, секретарь парткома. Собственно, его настоящая фамилия - Хвыля, что в переводе с украинского значит волна. Иван Михайлович Хвыля. Но так его редко кто называет. Кличка, данная рабочими, его товарищами, за степенный вид, рассудительность и добродушие, осталась за ним с давних пор.
– Добрый вечер, Нина Леонтьевна!
– Батя приблизился к секретарю.
– У себя?
– Добрый вечер, Иван Михайлович. Только что вышел.
Батя медленно повернулся и направился к двери.
– Придется зайти попозже. Всего доброго.
Между тем директор идет по огромному помещению, слабо освещенному немногочисленными дежурными лампочками. Он внимательно приглядывается к сложным механизмам, расставленным в зале. Некоторые тонут в полумраке - видны лишь их контуры, другие освещены хорошо.
Медленно переходит директор от одного механизма к другому. Это мощные буровые машины самой разнообразной конструкции. Они стоят на сборочных стендах.
Вот блестящий стальной цилиндр, окруженный системой шестеренок, - это телескопический бур. Когда-то на него возлагали много надежд, но он не оправдал их. Испытания этого механизма давно прекращены.
Вот электробур. Когда он работает, в нем не вращаются трубы, идущие в землю. На конце неподвижной штанги - бронированный электромотор, длинный и тонкий, как труба; глубоко под землей он приводит в движение резцы, в мелкую пыль превращающие землю.
Пневматический бур. Гидравлический бур. Много и других буров расположено в зале.
Больше всего гидравлических буров. Уже давно они показали себя с лучшей стороны. Вода, подающаяся с поверхности земли под большим давлением, не только приводит в движение маленькую турбинку, но и размывает породу. Одновременно она беспрерывно промывает просверленное отверстие и не дает ему засориться землей.