Дорога

Крандиевская-Толстая Наталия Васильевна

«Сердцу каждому внятен…»

Маме моей

Сердцу каждому внятен Смертный зов в октябре. Без просвета, без пятен Небо в белой коре. Стынет зябкое поле, И ни ветер, ни дождь Не спугнут уже боле Воронья голых рощ. Но не страшно, не больно… Целый день средь дорог Так протяжно и вольно Смерть трубит в белый рог.

«Кто знает сумерки

в глуши?..»

Кто знает сумерки в глуши? Так долог день. Читать устанешь. Побродишь в комнатах в тиши И у окна без думы встанешь. Над речкой церковь. Дальше — поле, Снега, снега… За ними лес. Опять снега. Растут все боле, До самых пасмурных небес. Беззвездный, серый вечер стынет, Придвинул тени на снегу, И ждешь, когда еще придвинет Последнюю на берегу. Уже темно. Фонарик бледный Во тьме затеплил желтый глаз, Унылый сторож жизни бедной, Бессонно стерегущий нас. Вот бубенец звенит дорожный. В пыли метельной пролетел Ямщик с кибиткою. Запел И оборвался звон тревожный. Звенит над полем высоко, Все тише, тише… Реже, реже… Есть где-то жизнь, но далеко! Есть где-то счастие, но где же?..

В Москве

Как на бульварах весело средь снега белого, Как тонко в небе кружево заиндевелое! В сугробах первых улица, светло затихшая, И церковь с колоколенкой, в снегу поникшая. Как четко слово каждое. Прохожий косится, И смех нежданно-радостный светло разносится. Иду знакомой улицей. В садах от инея Пышней и толще кажутся деревья синие. А в небе солнце белое едва туманится, И белый день так призрачно, так долго тянется.

«Мороз затуманил широкие окна…»

Мороз затуманил широкие окна, В узор перевиты цветы и волокна. Дохни в уголок горячо, осторожно, В отталом стекле увидать тогда можно, Какой нынче праздник земле уготован, Как светел наш сад, в серебро весь закован, Как там, в небесах, и багряно, и ало, Морозное солнце над крышами встало.

«Засыпаю рано, как дети…»

Засыпаю рано, как дети, Просыпаюсь с первыми птицами, И стихи пишу на рассвете, И в тетрадь между страницами, Как закладку красного шелка, Я кладу виноградный лист. Разгорается золотом щелка Между ставнями. Белый батист Занавески ветер колышет, Словно утро в окно мое дышит Благовоньем долин И о новой заре лепечет. Встать. Холодной воды кувшин Опрокинуть на сонные плечи, Чтобы утра веселый озноб Залил светом ночные трещинки. А потом так запеть, чтобы песни потоп Всех дроздов затопил в орешнике!

«Сухой и серый лист маслины…»

Сухой и серый лист маслины, Кружащий по дороге

низко, И пар, висящий над долиной, — Все говорит, что море близко. У хижин рыбаков темнеют Черно-просмоленные сетки. Иду и жду, когда повеет В лицо соленый ветер крепкий. И сладок путнику бывает Привал у вод прохладно-синих, Где море в голубых пустынях Полдневный солнца шар качает.

«Уже пушистый хохолок…»

Уже пушистый хохолок На кукурузах зацветает, Уже утрами залетает За ставни бодрый холодок, — А розы все еще в цвету, Как чудо радостное юга. И вечерами на мосту Целует рыбака подруга. И медлит солнце на холмах, На золотых струях Гаронны, Покуда осень, как монах, Кладет смиренные поклоны.

Прогулка с сыном

Булонский лес осенним утром, Туман, прохлада и роса, И солнце, вялым перламутром Плывущее на небеса. Красива ранняя прогулка, Когда сентябрь зажег костры. Шаги в аллеях слышны гулко, И камни гравия остры. Мне мил осенний холод зрелый. Иду я с мальчиком моим По этим светлым, опустелым, Дорогам влажно-золотым. Лелея творческую скуку, Мне хорошо без слов брести И друга маленькую руку В своей, уверенной, нести.

«Босоногий мальчик смуглый…»

Босоногий мальчик смуглый Топчет спелый виноград. Сок стекает в желоб круглый. В темных бочках бродит яд. Наклонись-ка! Не отрада ль Слышать ухом жаркий гул, Словно лавы виноградарь С кислой пеной зачерпнул! Над сараем зной и мухи. Пусть. Ведь сказано давно: Если дни и ночи сухи — Будет доброе вино. 23 сентября 1921

«С севера — болота и леса…»

С севера — болота и леса, С юга — степи, с запада — Карпаты, Тусклая над морем полоса — Балтики зловещие закаты. А с востока — дали, дали, дали, Зори, ветер, песни, облака, Золото и сосны на Урале И руды железная река. Ходят в реках рыбы-исполины, Рыщут в пущах злые кабаны, Стонет в поле голос лебединый, Дикий голос воли и весны. Зреет в небе, зреет, словно колос, Узкая медовая луна… Помнит сердце, помнит! Укололось Памятью на вечны времена. Видно, не забыть уж мне до гроба Этого хмельного пития, Что испили мы с тобою оба, Родина моя! Декабрь 1920. Париж