Дорога

Крандиевская-Толстая Наталия Васильевна

На улице

I. «Иду в темноте, вдоль воронок…»

I Иду в темноте, вдоль воронок. Прожекторы щупают небо. Прохожие. Плачет ребенок И просит у матери хлеба. А мать надорвалась от ноши И вязнет в сугробах и ямах. — Не плачь, потерпи, мой хороший, — И что-то бормочет о граммах. Их лиц я во мраке не вижу, Подслушала горе вслепую, Но к сердцу придвинулась

ближе Осада, в которой живу я.

II. «На салазках, кокон пряменький…»

II На салазках, кокон пряменький Спеленав, везет Мать заплаканная, в валенках, А метель метет. Старушонка лезет в очередь, Охает, крестясь: «У моей, вот тоже, дочери, Схоронен вчерась. Бог прибрал, и, слава господу, Легше им и нам. Я сама-то скоро с ног спаду С этих со ста грамм». Труден путь, далек до кладбища, Как с могилой быть? Довезти сама смогла б еще, — Сможет ли зарыть? А не сможет — сложат в братскую, Сложат, как дрова, В трудовую, ленинградскую, Закопав едва. И спешат по снегу валенки, — Стало уж темнеть. Схоронить трудней, мой маленький, Легче умереть.

III. «Шаркнул выстрел. И дрожь по коже…»

III Шаркнул выстрел. И дрожь по коже, Точно кнут обжег. И смеется в лицо прохожий: «Получай паек!» За девицей с тугим портфелем Старичок по панели Еле-еле Бредет. «Мы на прошлой неделе Мурку съели, А теперь — этот вот…» Шевелится в портфеле И зловеще мяукает кот. Под ногами хрустят На снегу оконные стекла. Бабы мрачно, в ряд У пустого ларька стоят. «Что дают?» — «Говорят, Иждивенцам и детям — свекла».

IV. «Обледенелая дорожка…»

IV Обледенелая дорожка Посередине мостовой. Свернешь в сторонку хоть немножко, — В сугробы ухнешь с головой, Туда, где в снеговых подушках Зимует пленником пурги Троллейбус, пестрый, как игрушка, Как домик бабушки Яги. В серебряном обледененье Его стекло и стенок дуб. Ничком, на кожаном сиденье Лежит давно замерзший труп. А рядом, волоча салазки, Заехав в этакую даль, Прохожий косится с опаской На быта мрачную деталь.

V. «За спиной свистит шрапнель…»

V За спиной свистит шрапнель. Каждый кончик нерва взвинчен. Бабий

голос сквозь метель: «А у Льва Толстого нынче Выдавали мервишель!» Мервишель? У Льва Толстого? Снится, что ли, этот бред? Заметает вьюга след. Ни фонарика живого, Ни звезды на небе нет.

VI. «Как привиденья беззаконные…»

VI Как привиденья беззаконные, Дома зияют безоконные На снежных площадях. И, запевая смертной птичкою, Сирена с ветром перекличкою Братаются впотьмах. Вдали, над крепостью Петровою, Прожектор молнию лиловую То гасит, то зажжет. А выше — звездочка булавкою Над Зимней светится канавкою И город стережет.

VII. «Идут по улице дружинницы…»

VII Идут по улице дружинницы В противогазах, и у хобота У каждой, как у именинницы, Сирени веточка приколота. Весна. Война. Все согласовано. И нет ни в чем противоречия. А я стою, гляжу взволнованно На облики нечеловечии.

VIII. «Вдоль проспекта, по сухой канавке…»

VIII Вдоль проспекта, по сухой канавке, Ни к селу ни к городу цветы. Рядом с богородицыной травкой Огоньки куриной слепоты. Понимаю, что июль в разгаре И что полдень жатвы недалек, Если даже здесь, на тротуаре, Каблуком раздавлен василек. Понимаю, что в блокаде лето, И, как чудо, здесь, на мостовой, Каменноостровского букета Я вдыхаю запах полевой. Лето 1942

Отъезд

I. «Паровозик свистнул тощий…»

I Паровозик свистнул тощий, И махнул платок — прости! Чем старее мы, тем проще Нам и эту боль снести. Только с сердцем сладить надо, Крепко сжать его в комок. Так. Прощай, моя отрада. Добрый путь тебе, сынок.

II. «А писем нет. И мы уж перестали…»

II А писем нет. И мы уж перестали Ждать дня, который вместе проведем. Дрожит на люстре и звенит хрусталик, Зенитки бухают и сотрясают дом. А за окном ханжой сирена воет, О гибели, проклятая, скулит. Беспечность ли, желанье ли покоя Мне в эту гибель верить не велит? Пишу стихи, и к смерти не готова Я в эти дни. А ты? Ты к ней готов? Открытку с фронта, два бы только слова, Хотя бы молнию, что жив ты и здоров!